Словари :: Энциклопедия древней литературы

#АвторПроизведениеОписание
1Неизвестный авторЖил когда-то в старину средний советник по имени Минамото-но Тадаёри, и было у него много красивых дочерей, которых он любил и лелеял в роскошных покоях. И была у него еще одна дочь, нелюби­мая, ее мать он когда-то навещал, но она давно умерла. А у его глав­ной супруги было жестокое сердце, она невзлюбила падчерицу и поселила ее в маленькой каморке — отикубо, отсюда пошло и имя девушки — Отикубо, которая в своей семье всегда чувствовала себя одинокой и беззащитной. У нее был только один друг — молодень­кая служанка Акоги. Отикубо красиво играла на цитре и отлично владела иглой, и потому мачеха вечно заставляла ее обшивать весь дом, что было не под силу хрупкой барышне. Ее даже лишили обще­ства любимой служанки, но той удалось найти себе супруга — мече­носца Корэнари. А у того был знакомец — младший начальник левой гвардии Митиёри. Прослышав о несчастьях Отикубо, он вознамерил­ся свести с ней знакомство и стал посылать ей нежные послания в стихах, но она не отвечала. И вот однажды, когда мачеха с отцом и со всеми домочадцами отправились на праздник, а Отикубо и Акоги 791 остались дома одни, меченосец привел в дом Митиёри, и тот попы­тался добиться ее благосклонности, но она, застыдившись бедного платья с прорехами, могла только плакать и с трудом прошептала прощальное стихотворение: «Ты полон печали... / В устах моих замер ответ. / И вторит рыданью / Крик петуха поутру. / Утру я нескоро слезы». Но голос у нее был такой нежный, что Митиёри окончательно влюбился. Настало утро, и ему пришлось удалиться. Отикубо плакала одна в своей жалкой каморке, и Акоги принялась украшать, чем могла, ее бедную комнату: ведь ни ширмы, ни занавесей, ни краси­вых платьев у барышни не было. Но служанка воскурила ароматные палочки, заняла одежду у тетки, раздобыла занавес, а когда Митиёри утром уходил из дома — нашелся и красивый тазик для умывания, и вкусные вещи на завтрак. Но утром Митиёри удалился, а ведь пред­стояла еще третья свадебная ночь, которая должна обставляться осо­бенно торжественно. Бросилась служанка писать письма тетке с просьбой испечь рисовые колобки, а та, догадавшись, в чем дело, прислала целую корзину свадебных колобков и печеньем миниатюр­ного размера с душистыми травами — все завернуто в белоснежную бумагу! Настоящее «угощение третьей ночи». Но в ту ночь шел сильный дождь, и Митиёри колебался: ехать или не ехать, а тут принесли по­слание от барышни: «Ах, часто в былые дни / Роняла я росинки слез / И смерть звала к себе напрасно, / Но дождь печальной этой ночи / Сильней намочит рукава». Прочитав его, Митиёри скинул богатое платье, оделся во что поху­же и с одним только меченосцем отправился в путь пешком под ог­ромным зонтом. Долго и с приключениями добирались они в полной тьме. Отикубо, думая, что она уже так скоро покинута, рыдала в по­душки. Тут появился Митиёри, но в каком виде! Весь мокрый, гряз­ный. Но, увидев рисовые колобки, которыми всегда в старину угощали новобрачных, растрогался. Поутру в усадьбе послышался шум — это вернулись господа и слуги. Отикубо и Акоги не помнили себя от испуга. Мачеха, конечно, заглянула к Отикубо и сразу поняла, что что-то изменилось: в каморке приятно пахло, перед постелью висел занавес, девушка принаряжена. Митиёри посмотрел в щелку и 792 увидел даму довольно приятного вида, если бы не густые, насуплен­ные брови. Мачеха позарилась на красивое зеркало Отикубо, достав­шееся ей от матери, и, схватив его, удалилась со словами: «А тебе я куплю другое». Митиёри же думал: «Как необыкновенно мила и добра Отикубо». Вернувшись домой, он написал ей нежное письмо, и она ответила чудесным стихотворением, и меченосец взялся доставить его по адресу, но случайно обронил в покоях сестры Отикубо. Та с любопытством прочла любовные излияния и узнала изящный почерк сиротки. Мачеха сразу же проведала про письмо и испугалась: надо воспрепятствовать браку Отикубо, а то потеряешь отличную бесплат­ную швею. И еще пуще стала ненавидеть бедную барышню, забрасы­вать ее работой, а Митиёри, узнав, как она обращается с Отикубо, очень рассердился: «Как же вы терпите?» Отикубо отвечала словами из песни, что она «цветок дикой груши и что гора не укроет ее от горя». А в доме началась ужасная спешка, надо было скорее сшить нарядный костюм для зятя, и все, и мачеха и отец, подгоняли дочь: скорее, скорее. И ругали на чем свет стоит, и все это Митиёри слы­шал, лежа за занавесом, а сердце Отикубо разрывалось от горя. Она принялась за шитье, а Митиёри стал помогать ей натягивать ткань, они обменивались нежными речами. А злая мачеха, толстая, как шар, с волосами редкими, похожими на крысиные хвостики, подслушала под дверью и, увидев в щелку красивого молодого человека в белом шелковом платье, а под верхним платьем — в ярко-алом нижнем одеянии лощеного шелка и снизу шлейф цвета чайной розы, — воз­горелась страшной злобой и задумала извести бедную Отикубо. Ее оговорили перед отцом и заперли в тесную кладовку, оставили без еды. А в довершение всего злая мачеха надумала отдать барышню престарелому дядюшке, все еще охочему до молоденьких девушек. Митиёри томился в тоске, через Акоги они могли тайком только об­мениваться грустными посланиями. Вот что написал ей Митиёри: «Пока не угасла жизнь, / Надежда во мне не угаснет. / Мы свидим­ся вновь с тобой! / Но ты говоришь: я умру! / Увы! Жестокое слово!» Наступила ночь, и безжалостная мачеха привела в кладовку дя­дюшку, пылающего от любовного томления. Отикубо могла только плакать от такой любовной напасти, но Акоги надоумила ее сказаться 793 тяжело больной. Митиёри страдал и не знал, что делать, ворота усадь­бы были на запоре. Меченосец начал подумывать о том, чтобы уйти в монахи. На другую ночь Акоги сумела заклинить дверь кладовки так, чтобы дрянной старикашка, не смог проникнуть внутрь, и тот бился-бился, но ноги у него замерзли на голом полу, и к тому же прохватил его понос, и он поспешно удалился. Наутро прислал письмо: «Смеют­ся люди надо мной. / Меня «засохшим деревом» зовут. / Но ты не верь пустым речам. / Согреет весенним, ласковым теплом, / Пре­красным цветом снова зацвету». Утром все семейство, с отцом и мачехой во главе, со слугами и домочадцами, отправилось на праздник в святилища Камо, и Митиёри не стал ждать ни минуты. Он запряг экипаж, окна в них завесил простыми занавесками цвета опавших листьев и поспешил в путь под охраной многочисленных слуг. Меченосец ехал впереди на коне. Прибыв в дом мачехи, Митиёри бегом бросился к кладовке, меченосец помог выломать дверь, Отикубо очутилась в объятиях Митиёри, Акоги ухватила теткины вещи, ларец для гребней, и эки­паж вылетел из ворот на крыльях радости. Не захотела Акоги, чтобы мачеха думала, что Отикубо побывала в руках у дядюшки, и она оста­вила его любовное послание на столе. Приехав в дом Митиёри, влюб­ленные не могли наговориться и до слез хохотали над незадачливым старикашкой, которого в ответственный момент прохватил понос. Отец же с мачехой, вернувшись домой и обнаружив кладовку пустой, пришли в страшную ярость. Только младший сынок Сабуро сказал, что с Отикубо поступили дурно. Куда пропала Отикубо, никто не знал. Мачеха, задумав выдать замуж одну дочь, послала сваху к Митиёри, и тот, желая отомстить злой ведьме, решил для вида согла­ситься, а потом выдать за себя другого человека, чтобы нанести ей страшное оскорбление. У Митиёри был двоюродный брат по прозва­нию Беломордый Конек, дурак каких мало, лицо у него было лоша­диное, непонятной белизны, а нос выступал каким-то удивительным образом. В день свадьбы с дочерью мачехи, хоть и жаль ему было ни в чем не повинную девушку, но ненависть к мачехе взяла верх, он вместо себя послал своего братца, чье уродство и глупость в изящном наряде не сразу бросалось в глаза, а слава Митиёри как блестящего светского кавалера помогла делу. Но очень скоро все выяснилось, и 794 мачеха словно разума лишилась от горя: уж очень зятек был дурен собой, сам щуплый, а нос двумя огромными дырками смотрит высо­ко в небо. В доме же Митиёри жизнь текла своим чередом все счастливее и беззаботнее, Акоги стала домоправительницей, и ее тонкая фигурка сновала по всему дому, она даже получила новое имя — Эмон. Митиёри пользовался благоволением императора, он дарил ему пла­тья пурпурного цвета, овеянные ароматами, со своего плеча. И Отикубо могла показать свое искусство, она шила парадные платья для матери Митиёри, изящной дамы, и для его сестры — супруги импе­ратора. Все были восхищены покроем, подбором цветов. Мать Митиёри пригласила Отикубо — а она уже носила дитя во чреве — на галерею, крытую кипарисовой корой, полюбоваться на праздник святилища Камо, и Отикубо, явившись, затмила всех своей красотой, по-детски невинным видом, чудесным нарядом из пурпурного шелка, затканного узорами, а поверх него — другим, окрашенным соком красных и синих цветов. Наконец Отикубо разрешилась от бремени сыном-первенцем, а через год принесла еще одного сына. Отец Митиёри и он сам получи­ли при дворе высокие должности и считали, что Отикубо принесла им счастье. Отец же Отикубо постарел, утратил влияние при дворе, зятья, которыми он гордился, покинули его, а Беломордый Конек только позорил. Он думал, что Отикубо исчезла или умерла. Отец и мачеха решили сменить дом, который приносил им несчастье, и вос­становили и навели блеск в старом доме, что некогда принадлежал покойной матери Отикубо. Дом убрали покрасивее и собрались пере­езжать, но тут про это прознал Митиёри, и стало ему ясно, что дом сей принадлежит Отикубо, у нее и грамоты все в порядке. Решил он злую мачеху с дочерьми в дом не впускать и сам торжественно пере­ехал. Митиёри ликовал, а в доме мачехи все пришло в уныние, Акоги тоже радовалась, только Отикубо горько плакала и жалела старика отца, умоляя вернуть ему дом. Тогда и Митиёри сжалился над ним и ни в чем не повинными сестрами и младшеньким Сабуро и пригла­сил их к себе. Старик несказанно обрадовался, увидев дочь, а еще больше — счастливой перемене в ее судьбе, он с ужасом вспоминал о своей прежней жестокости к дочери и удивлялся своей слепоте. Ста- 795 рика наградили прекрасными подарками — настоящими сокровища­ми — и стали о нем так заботиться, что и словами нельзя описать. Устроили в его честь чтение сутры Лотоса, пригласили много имени­тых гостей, восемь дней монахи читали свитки, сборища становились все многолюднее день ото дня, сама супруга императора прислала драгоценные четки на алтарь Будды. Ширмы в пиршественном зале были украшены двенадцатью чудесными картинами по числу лун в году. Все сыновья старика были награждены чинами и званиями, а дочерей благополучно выдали замуж за знатных и достойных людей, так что и сама злая мачеха смягчилась, тем более что и ей подарили просторный дом и великое множество нарядов и всяческой утвари, В общем, все сложилось благополучно, а Акоги, говорят, дожила до двухсот лет.
2Неизвестный авторПобывал я недавно в храме Облачного Леса, где происходила церемо­ния объяснений сутры Цветка Закона, и встретил там двух удивитель­ных старцев, они были старше годами, чем обычные люди. Одному было сто девяносто лет, другому — сто восемьдесят. В храме толпи­лось множество народу, монахи и миряне, слуги и служивые, важные господа и простой люд. Но наставник — толкователь сутр не появ­лялся, и все терпеливо ожидали. Тут слово за слово, и старцы принялись вспоминать прошлое — ведь они пережили тринадцать импе­раторских правлений и видели, и помнили всех придворных и импе­раторов. Все присутствующие придвинулись поближе, чтобы тоже послушать рассказы о старине. Когда еще услышишь такое! Старцам, а звали их Ёцуги и Сигэки, очень хотелось вспоминать о том, что происходило в старину, они говорили, что в древности люди, если им хотелось говорить, а нельзя было, выкапывали яму и в нее рассказы­вали свои секреты. Как забавно было смотреть на старца Ёцуги, когда он раскрывал желтый веер с десятью планками из черного дерева хурмы и важно посмеивался. Он собрался поведать собравшимся о счастливой судьбе 802 его светлости господина Митинаги из могущественного рода Фудзивара, превзошедшего всех в мире. Дело это трудное, великое, и потому придется ему по порядку рассказать о многих императорах и импе­ратрицах, министрах и высших сановниках. И тогда прояснится ход вещей в мире. А говорить Ёцуги будет только о том, что сам слышал и видел. Обрадовались собравшиеся в храме и придвинулись еще ближе к старцам. А Ёцуги вещал: «С самого сотворения мира один за другим до нынешнего правления сменилось, кроме семи поколений богов, шестьдесят восемь поколений императоров. Первый был император Лзимму, но о тех отдаленных временах никто не помнит. Я же сам свидетель того времени, когда в первый день третьей луны третьего года Кадзё, в год младшего брата огня и коня взошел на престол им­ператор Монтоку и правил миром восемь лет. Его матушке, императ­рице Годзё, были посвящены прекрасные стихи прославленного поэта Аривара Нарихира. Как прекрасна и изящна была жизнь в старину! Не то что сейчас». Сигэки сказал: «Ты поднес зеркало, и в нем отразились многочис­ленные судьбы людей знатных и знаменитых. У нас такое чувство, будто утреннее солнце ярко осветило нас, стоящих перед мраком долгих лет. Я теперь как зеркало в шкатулке для гребней, что лежит брошенное в женских покоях. В нем трудно что-нибудь разглядеть. Когда мы стоим против вас, подобно отполированному зеркалу, то прозреваем прошлое и будущее, судьбы, характеры и формы». Ёцуги сложил так: «Я — старое зеркало, / И прозревают во мне / Императоры, их потомки — / Чередою — / Не скрыт ни один». Ёцуги рассказывал: «Левый министр Моротада был пятым сыном благородного Тадахиры. У него была дочь неизъяснимой прелести. Когда она собиралась во дворец и садилась в коляску, то волосы ее тянулись через весь двор до главного столба в зале приемов, а если под волосы подложить белую бумагу, то ни кусочка не будет видно. уголки ее глаз были немного опущены, что было очень изящно. Как-то император узнал, что сия юная особа знает наизусть знаменитую антологию «Собрание старых и новых песен Японии», и решил испы­тать ее. Он спрятал книгу и наизусть прочитал начальные строки Предисловия, «Песни Ямато...», и она легко продолжила и потом чи­тала стихи из всех разделов, и никаких расхождений с текстом не 803 было. Услыхав об этом, благородный господин ее отец, левый ми­нистр Моротада, облачился в парадные одежды, вымыл руки и пове­лел повсюду читать сутры и сам молился за нее. А император полюбил дочь Моротады необыкновенной любовью, самолично учил ее играть на цитре, но потом, говорят, любовь его совсем прошла. Она же родила сына, всем сын был хорош и собою прекрасен, но скорбен главою. Так что сын великого правителя и внук славного мужа левого министра Моротады оказался слабоумным — это поис­тине удивительно!» Ёцуги рассказывал: «Когда император-монах Сандзё был еще жив, то все было хорошо, но когда он скончался, то для опального принца все изменилось и стало не так, как бывало. Придворные не являлись к нему и не предавались вместе с ним развлечениям, никто не слу­жил ему. Не было никого, кто разделил бы с ним часы скуки, и он мог только рассеянно предаваться воспоминаниям о лучших време­нах. Придворные стали пугливы и, страшась гнева нового императо­ра, обходили стороной покои принца. И челядинцы в доме сочли, что служить ему затруднительно, и самые низшие слуги ведомства двор­цового порядка считали зазорным убирать в его покоях, и потому трава густо разрослась в его саду, а жилище обветшало. Редкие при­дворные, что иногда навещали его, советовали ему самому отречься от наследства и сложить с себя сан, прежде чем его заставят сделать это. И когда посланный могущественного Митинаги из рода Фудзивара явился к принцу, тот сообщил ему, что решил постричься в мона­хи: «Мне не дано знать сроки моего пребывания в сане наследного принца и свою судьбу в этом мире. Сложив с себя сан, я утолю свое сердце и стану подвижником на пути Будды, отправлюсь в паломни­чество и буду пребывать в мире и спокойствии». Митинага, боясь, что принц может передумать, явился к нему в сопровождении своих сыновей и многочисленной блестящей свиты, со скороходами и верховыми передовыми. Выход его был многолю­ден и шумен, и, должно быть, на сердце у принца, хотя он и решил­ся, было неспокойно. Господин Митинага понимал его чувства и сам прислуживал ему за столом, подавал блюда, своими руками вытирал столик. Утратив же свой высокий сан, бывший принц тяжко оплаки­вал потерю и вскоре скончался». Ёцуги рассказывал: «Один старший советник был от природы ис- 804 кусен в изготовлении вещей. Государь в то время был еще совсем юн годами, и изволил он как-то повелеть своим придворным принести ему новых игрушек. И все бросились искать разные диковинки — зо­лотые и серебряные, лаковые и резные — и принесли малолетнему императору целую гору красивейших игрушек. Старший советник же смастерил волчок, и прицепил к нему пурпурного цвета шнуры, и за­крутил перед императором, и тот стал бегать за волчком кругами и веселиться. И стала эта игрушка его постоянной забавой, а на гору дорогих диковинок он и не взглянул, А еще придворные делали веера из золотой и серебряной бумаги с блестками, а планки — из аромат­ного дерева с разными вычурами, писали на несказанно красивой бу­маге редкие стихи. Старший советник же взял для веера простую желтоватую бумагу с водяным знаком и, «сдерживая кисть», изуми­тельно написал «травяным письмом» несколько поэтических слов. И все пришли в восхищение, а государь вложил этот веер в свою руч­ную шкатулку и часто им любовался». Ёцуги рассказывал: «Однажды давным-давно государь отправился в путешествие верхом и взял с собой юного пажа из рода Фудзивара, государь изволил забавляться игрой на цитре, а играли на ней с помо­щью особых когтей, надеваемых на пальцы. Так вот император сии когти где-то в пути изволил обронить, и как ни искали их, найти не могли. А в путешествии другие когти было не достать, и тогда госу­дарь повелел пажу оставаться в том месте и когти непременно найти. А сам повернул коня и поехал во дворец. Бедный паж положил много трудов, чтобы те когти найти, но их нигде не было. Вернуться же ни с чем было нельзя, и дал мальчик обет Будде, что на том месте, где обнаружатся когти, он построит храм. Как такое желание могло зародиться в столь юном сердце? Видно, все это было предопределе­но: и то, что император обронит когти, и то, что повелит пажу ис­кать их. Такова история храма Горакудзи. Его задумал построить совсем юный отрок, что, конечно, удивительно». Ёцуги рассказывал: «От дочери принца родились два мальчика, как два стройные деревца, собою прекрасны и умны, выросли и стали младшими военачальниками при дворе, господами, «срывающими цветы». Однажды в год старшего брата Дерева и Собаки разразилось жестокое поветрие, и старший брат скончался утром, а младший — вечером. Можно только представить себе, каковы были чувства мате- 805 ри, у которой в течение дня умерли двое детей. Младший брат долгие годы ревностно выполнял законы Будды и, умирая, сказал своей ма­тери: «Когда я скончаюсь, не делайте с моим телом ничего, что подо­бает в таких случаях, просто почитайте надо мной сутру Цветка Закона, и я непременно вернусь». Сие завещание мать его не то что забыла, но поскольку была не в себе после смерти двоих, то кто-то другой из домашних поворачивал изголовье к западу и прочее, что полагалось, и потому он не смог возвратиться. Позже он привиделся во сне своей матери и обратился к ней со стихами, ибо он был пре­красный стихотворец: «Обещала мне крепко, / Но как же могла ты забыть, / Что я скоро вернусь / С берегов Реки / Пересеченной». И как же она пожалела об этом! Младший сын был редкостной красоты, и в будущих поколениях вряд ли появится кто-нибудь его превосходящий. Он всегда был слегка небрежен в одежде, но намно­го элегантней всех тех, кто старался изо всех сил. Он не обращал внимания на людей, а только бормотал под нос сутру Цветка Закона, но с каким непревзойденным изяществом перебирал он хрустальные четки! Старший брат был тоже пригож, но намного грубее младшего. Как-то раз уже после смерти они явились во сне одному ученому мо­наху, и тот стал расспрашивать их о судьбе в обители смерти и рас­сказывать, как матушка горюет о младшем брате, а тот ответил, ласково улыбаясь: «То, что мы называем дождями, / Это лотосы, рас­сыпавшиеся ковром. / Почему же / От слез влажны рукава / В моем доме родном?» Придворные помнили, как однажды во время снегопада младший брат посетил левого министра и сломал в его саду ветку сливы, отяг­ченную снегом, он встряхнул ее, и снег медленно осыпался хлопьями на его платье, а поскольку изнанка его платья была блекло-желтой, а рукава, когда он срывал ветку, вывернулись наизнанку, то снег запят­нал их, и весь он в снегу так сиял красотой, что некоторые даже про­слезились. Это было исполнено столь печального очарования! Ёцуги рассказывал: «Один император был одержим злым духом и часто пребывал в дурном настроении и иногда мог совсем забыть себя и предстать в смешном виде перед подданными, но он умел сла­гать прекрасные песни, люди передавали их из уст в уста, и никто не мог сравниться с ним в поэзии. Он окружал себя только изысканны­ми вещами, я удостоился лицезреть его тушечницу, которую он по- 806 жертвовал на чтение сутр, когда заболел Шестой принц: на берегу моря была изображена гора Хорай, длиннорукие и длинноногие су­щества, и все выделано с необыкновенным искусством. Великолепие его утвари не поддается описанию. Его обувь выносили показывать народу. Он весьма искусно писал картины, умел с неподражаемым искусством рисовать тушью катящиеся колеса экипажа, а однажды изобразил обычаи, принятые в богатых домах и у простолюдинов, да так, что все залюбовались». Не было конца историям Ёцуги, другой старец Сигэки вторил ему, и прочие люди, служивые, монахи, слуги, тоже вспоминали по­дробности и добавляли, что знали, о жизни замечательных людей Японии. И старцы не переставали повторять: «Как счастливо мы встретились. Мы открыли мешок, что годами оставался закрытым, и разорвали все прорехи, и все истории вырвались наружу и стали до­стоянием мужчин и женщин. Был такой случай. Однажды человек святой жизни, желавший посвятить себя служению Будде, но коле­бавшийся, прибыл в столицу и увидел, как министр является ко двору в блестящем одеянии, как бегут впереди него слуги и телохра­нители, а вокруг шествуют подданные, и подумал, что, видно, это первый человек в столице. Но когда министр предстал перед Митинага из рода Фудзивара, человеком незаурядной воли и ума, могуще­ственным и непреклонным, святой человек понял, что именно он превосходит всех. Но вот появилась процессия и возгласили прибы­тие императора, и по тому, как его ожидали и принимали и как вно­сили священный паланкин, как ему оказывали уважение, святой человек понял, что первый человек в столице и в Японии — это ми­кадо. Но когда император, сойдя на землю, преклонил колени перед ликом Будды в зале Амида и сотворил молитву, святой сказал: «Да, нет никого, кто был бы выше Будды, вера моя теперь безмерно укре­пилась».
3Неизвестный автор XIII вМного было в мире князей, всесильных и жестоких, но всех превзо­шел потомок старинного рода князь Киёмори Тайра, правитель-инок из усадьбы Рокухара, — о его деяниях, о его правлении молва идет такая, что поистине не описать словами. Шесть поколений дома Тайра исполняли должность правителей в различных землях, однако высокой чести являться ко двору никто из них не удостоился. Отец Киёмори Тайра Тадамори прославился тем, что воздвиг храм Долго­летия, в который поместил тысячу и одно изваяние Будды, и храм сей настолько пришелся всем по душе, что государь на радостях даро­вал Тадамори право являться ко двору. Только собрался было Тадамо­ри представиться государю, как придворные завистники порешили напасть на непрошеного гостя. Тадамори же, прознав про это, взял во дворец свой меч, наводивший ужас на супостатов, хотя во дворце следовало быть безоружным. Когда все приглашенные собрались, он медленно вытащил меч, приложил к щеке и застыл неподвижно — в свете светильников лезвие горело, как лед, и вид у Тадамори был 817 столь грозен, что никто не осмелился напасть на него. Но жалобы по­сыпались на него, все придворные выражали государю свое возмуще­ние, и он уж было вознамерился закрыть для Тайра ворота дворца, но тут Тадамори вынул свой меч и почтительно передал государю: в черных лакированных ножнах лежал деревянный меч, оклеенный се­ребряной фольгой. Государь рассмеялся и похвалил За дальновидность и хитроумие. Тадамори отличался и на пути поэзии. Сын Тадамори, Киёмори, славно сражался за государя и покарал мятежников, он получил придворные должности и наконец чин глав­ного министра и право въезжать в карете, запряженной волом, в запретный императорский город. Закон гласил, что главный ми­нистр — наставник императора, пример всему государству, он пра­вит страной. Говорят, произошло все это благодаря благоволению бога Кумано. Киёмори ехал как-то морем на богомолье, и вдруг ог­ромный морской судак прыгнул сам в его ладью. Один монах сказал, что это знамение бога Кумано и следует приготовить и съесть эту рыбу, что и было сделано, с тех пор счастье во всем улыбалось Киёмори. Он обрел невиданную власть, а все потому, что правитель-инок Киёмори Тайра собрал триста отроков и взял к себе на службу. Им подрезали волосы в кружок, сделали прическу «кабуро» и одели в красные куртки. День и ночь они бродили по улицам и выискивали в городе крамолу, чуть только что увидят или услышат, что кто-нибудь поносит дом Тайра, сразу с криком кабуро бросаются на человека и тащат в усадьбу Рокухара. Всюду ходили кабуро без спроса, перед ними даже лошади сами сворачивали с дороги. Весь род Тайра благоденствовал. Казалось, что те, кто не принад­лежит к роду Тайра, недостойны того, чтобы называться людьми. До­чери Киёмори тоже процветали, одна — супруга императора, другая — супруга регента, воспитательница младенца-императора. Сколько у них было поместий, земель, ярких нарядов, слуг и челядинцев! Из шестидесяти шести японских провинций владели они тридцатью. Усадьба Тайра — Рокухара по роскоши и великолепию превосходила любой императорский двор. Золото, яшма, атлас, драго­ценные камни, благородные кони, разукрашенные экипажи, всегда оживленно и многолюдно. В день совершеннолетия императора Такакура, когда он пожало­вал на празднество в дом своих августейших родителей, случилось не- 818 сколько странных происшествий: в разгар молений с горы Мужей слетели три голубя и в ветвях померанцевого дерева затеяли драку и заклевали друг друга до смерти. «Близится смута», — сказали знаю­щие люди. А еще в огромную криптомерию, в дупле которой был устроен алтарь, ударила молния, и вспыхнул пожар. А все потому, что все в мире происходило по усмотрению дома Тайра, и боги вос­противились этому. Против Тайра восстали монахи священной горы Хиэй, так как Тайра наносили им незаслуженные обиды. Когда-то император говорил: «Три вещи мне неподвластны — воды реки Камо, игральные кости и монахи горы Хиэй». Монахи собрали мно­жество чернецов, послушников и служек из синтоистских храмов и устремились к императорскому дворцу. Им навстречу выслали два войска — Тайра и Ёсифуса Минамото. Минамото повел себя мудро и сумел усовестить бунтующих монахов, он был прославленным воином и прекрасным стихотворцем. Тогда монахи ринулись на войско Тайра, и многие погибли под их святотатственными стрелами. Стоны и вопли поднимались к самому небу, побросав ковчеги, монахи побе­жали назад. Настоятеля монастыря горы Хиэй, почтенного святого человека, изгнали из столицы далеко, в край Идзу. Оракул горы возвестил уста­ми одного отрока, что он покинет эти места, если свершится столь злое дело: никто за всю историю не смел покуситься на настоятеля горы Хиэй. Тогда монахи бросились в столицу и силой отбили настоя­теля. Правитель-инок Киёмори Тайра пришел в ярость, и многих схватили и погубили по его приказу, слуг государевых, знатных санов­ников, Но этого показалось ему мало, он облачился в кафтан из чер­ной парчи, облегающий черный панцирь, взял в руки прославленную алебарду. Сия алебарда досталась ему необычным путем. Как-то зано­чевал он в храме, и приснилось ему, что богиня вручила ему корот­кую алебарду. Но то был не сон: проснувшись, увидел он, что рядом с ним лежит алебарда. С этой алебардой отправился он к сыну свое­му, разумному Сигэмори, и сказал, что заговор устроил государь, а потому следует заточить его в отдаленной усадьбе. Но Сигэмори отве­чал, что, видно, приходит конец его, Киёмори, счастливой судьбе, раз вознамерился он сеять смуту в стране Японии, позабыв про заветы Будды и про Пять Постоянств — человеколюбие, долг, ритуалы, муд- 819 рость и верность. Призвал его сменить доспехи на подобающую ему рясу монаха. Сигэмори боялся нарушить свой долг по отношению к монарху и сыновний долг и потому просил отца отрубить ему голову. И отступил Киёмори, а государь сказал, что Сигэмори не в первый раз являет величие души. Но многие сановники были сосланы в ссыл­ку на остров Демонов и в другие ужасные места. Другие владетель­ные князья стали возмущаться всевластием и жестокостью Тайра. Все чины и должности при дворе получали только сановники из этого рода, а другим сановникам, воинам был только один путь — в мона­хи, а их челядинцев, слуг и домочадцев ждала незавидная участь. По­гибли многие верные слуги государя, гнев неотступно терзал его душу. Мрачен был государь. А правитель-инок Киёмори с подозрени­ем относился к государю. И вот должна была разрешиться от бреме­ни дочь Киёмори, супруга императора Такакура, но тяжко заболела, и роды были трудными. Все во дворце в страхе молились, Киёмори отпустил на волю ссыльных и возносил моления, но ничего не помо­гало, дочь только слабела. Тогда на помощь пришел государь Го-Сиракава, он стал произносить заклинания перед занавесом, за которым лежала императрица, и сразу же мучения ее кончились и родился мальчик-принц. И пребывавший в смятении правитель-инок Киё­мори возликовал, хотя появление принца на свет сопровождали дур­ные предзнаменования. В пятую луну на столицу налетел страшный смерч. Сметая все на своем пути, смерч опрокидывал тяжелые ворота, балки, перекладины, столбы вперемешку крутились в воздухе. Государь понял, что бедствие это случилось неспроста, и повелел монахам вопросить оракула, и тот возвестил: «Стране угрожает опасность, захиреет учение Будды, при­дет в упадок власть государей, и наступит нескончаемая кровопролит­ная смута». Сигэмори отправился на богомолье, услыхав мрачное предсказа­ние, и по дороге въехал на коне в реку, и белые одежды его от воды потемнели и стали будто траурные. Вскоре он заболел и, приняв мо­нашеский сан, скончался, оплакиваемый всеми близкими. Многие го­ревали о его ранней гибели: «Наша маленькая Япония слишком тесное вместилище для столь высокого духа», А еще говорили, что он единственный мог смягчить жестокость Киёмори Тайра и только бла- 820 годаря ему страна пребывала в покое. Какие же начнутся смуты ? Что будет? Перед смертью Сигэмори, увидев вещий сон о гибели дома Тайра, передал траурный меч своему брату Корэмори и наказал одеть его на похоронах Киёмори, потому что предвидел гибель своего рода. После смерти Сигэмори Киёмори, пребывая в гневе, задумал еще более упрочить свою и так беспредельную власть. Он разом лишил должности знатнейших вельмож государства, повелев им оставаться в своих усадьбах безвыездно, а другим отправиться в ссылку. Один из них, бывший главный министр, искусный музыкант и любитель изящного, был сослан в далекий край Тоса, но он решил, что для че­ловека утонченного не все ли равно, где любоваться луной, и не очень расстраивался. Сельские жители, хотя и слушали его игру и пение, не могли оценить их совершенство, но его слушал бог местного храма, и когда он заиграл «Ароматный ветерок», в воздухе поплыло благоуха­ние, а когда запел гимн «Молю тебя, прости мне грех...», то стены храма содрогнулись. В конце концов и государь Го-Сиракава был отправлен в ссылку, что повергло его сына императора Такакуру в большое горе. Тогда и его сместили с трона и возвели на престол внука Киёмори, малолет­него принца. Так Киёмори стал дедом императора, его усадьба стала еще более роскошной, а его самураи разоделись еще в более пышные платья. В это время в столице тихо и незаметно жил второй по старшин­ству сын государя Го-Сиракава — Мотихито, он был прекрасным каллиграфом и обладал многими дарованиями и достоин был занять престол. Он сочинял стихи, играл на флейте, и жизнь его проходила в унылом уединении. К нему наведался Ёримаса Минамото, важный царедворец, принявший духовный сан, и стал уговаривать его поднять восстание, свергнуть дом Тайра и занять престол, а к нему примкнет множество вассалов и сторонников Минамото. К тому же один пред­сказатель прочел на челе Мотихито, что суждено ему воссесть на пре­стол. Тогда обратился принц Мотихито с воззванием к сторонникам Минамото объединиться, но Киёмори проведал про это, и принцу пришлось срочно бежать из столицы в женском платье к монахам обители Миидэра. Монахи не знали, что делать: очень сильны были Тайра, двадцать лет по всей стране покорно гнутся перед ними травы 821 и деревья, а звезда Минамото тем временем угасла. Они решили со­брать все силы и ударить по усадьбе Рокухара, но сначала укрепили свою обитель, построили частоколы, возвели стены, вырыли рвы. Во­инов в Рокухара было больше десятка тысяч, а монахов не более ты­сячи. Монахи Святой горы отказались следовать за принцем. Тогда принц с тысячью своих соратников отправился в город Нару, а воины Тайра пустились вдогонку. На мосту через реку, что обломился под тяжестью конников, разгорелась первая битва между Тайра и Мина­мото. Множество воинов Тайра погибло в волнах реки, но и люди Минамото тонули в бурных весенних волнах, и пешие, и всадники. В разноцветных панцирях — красных, алых, светло-зеленых — они то погружались, то всплывали, то вновь исчезали под водой, словно крас­ные кленовые листья, когда дыхание осенней бури срывает их и несет к реке, Погибли в битве и принц, и Ёримаса Минамото, сраженные стрелами могучих воинов Тайра. К тому же Тайра решили проучить монахов обители Миидэра и жестоко расправились с ними, а обитель сожгли. Люди говорили, что злодеяния Тайра достигли предела, счи­тали, сколько вельмож, царедворцев, монахов он сослал, загубил. Да еще перенес столицу на новое место, что принесло людям неисчисли­мые страдания, ведь старая столица была чудо как хороша. Но спо­рить с Киёмори было некому: ведь новому государю было всего три года. Старая столица уже покинута, в ней все пришло в запустение, поросло травой, заглохло, а в новой жизнь еще не устроена... Начали строить новый дворец, и жители устремились на новые места в Фукухару, славящуюся красотой лунных ночей. В новом дворце Киёмори снились дурные сны: он видел горы че­репов под окнами дворца, да еще, как назло, исчезла бесследно ко­роткая алебарда, подаренная ему богиней, видно, близится к концу величие Тайра. Тем временем начал собирать силы находившийся в ссылке Ёритомо Минамото. Сторонники Минамото говорили о том, что в доме Тайра один лишь покойный Сигэмори был духом тверд, благороден и умом обширен. Сейчас же у них не сыщется никого, кто достоин был бы управлять страной. Нельзя терять времени пона­прасну, нужно поднять мятеж против Тайра. Недаром сказано: «От­вергая дары Небес, навлечешь на себя их гнев». Ёритомо Минамото все медлил и колебался: боялся страшной участи в случае поражения. Но опальный государь Го-Сиракава поддержал его начинания высо- 822 чайшим указом, которым повелевал ему начать битву с Тайра. Ёритомо поместил указ в парчовый футляр, повесил на шею и не расста­вался с ним даже в битвах. В новой столице Фукухара Тайра готовились к сражению с Минамото. Кавалеры прощались с дамами, сожалевшими об их отъезде, парочки обменивались изящными стихотворениями. Полководцу Тайра — Корэмори, сыну Сигэмори, исполнилось двадцать три года. Кисть живописца бессильна передать красоту его облика и великоле­пие доспехов! Конь у него был серый в яблоках. Он ехал в лакирован­ном черном седле — по черному лаку золотые блестки. За ним войско Тайра — шлемы, панцири, луки и стрелы, мечи, седла и кон­ская сбруя — все искрилось и сверкало. То было поистине велико­лепное зрелище. Воины, покидая столицу, давали три обета: забыть дом свой, забыть о жене и детях, забыть о собственной жизни. За Ёритомо стояло несколько сотен тысяч воинов из Восьми Вос­точных Земель. Жители равнины реки Фудзи в страхе бежали, поки­нув свои жилища. Потревоженные птицы улетели с насиженных мест. Воины Минамото издали троекратный боевой клич, так что со­дрогнулись земля и небо. И воины Тайра бежали в страхе, так что в их стане не осталось ни одного человека. Ёритомо сказал: «В этой победе нет моей заслуги, это великий бодхисатва Хатиман ниспослал нам эту победу». Киёмори Тайра был в ярости, когда Корэмори вернулся в новую столицу. Решено было не возвращаться на новое место, так как Фуку­хара не принесла счастья Тайра. Теперь все в безумной спешке засе­ляли старые, порушенные дома. Тайра, хоть и боялся монахов Святой горы, вознамерился сжечь старые монастыри священного города Нара, рассадники мятежа. Разгромлены были святые храмы, золотые изваяния Будд повергнуты в пыль. Надолго погрузились в скорбь души людские! Множество монахов приняло смерть от огня. Не утихала военная смута в восточных землях, погибли монасты­ри и храмы в старой столице, скончался прежний император Такакура, вместе с дымом погребального костра вознесся к Небу, как весенний туман. Император питал особое пристрастие к багряным осенним листьям и целыми днями готов был любоваться прекрасным зрелищем. Это был мудрый правитель, явившийся в наше гиблое время. Но, увы, так уж устроен мир человеческий. 823 Тем временем объявился отпрыск дома Минамото — юный Ёсиката. Вознамерился он положить конец владычеству Тайра. Вскоре из-за злодеяний Тайра весь восток и север отделились от него. Тайра приказал всем своим сподвижникам выступить на усмирение востока и севера. Но тут правитель-инок Киёмори Тайра тяжко заболел, страшный жар обуял его; когда его поливали водой, она, шипя, испа­рялась. Те струи, что не касались тела, пылали огнем, все заволок темный дым, пламя, крутясь, поднималось к небу. Супруга еле могла приблизиться к Киёмори, превозмогая нестерпимый жар, исходящий от него. Наконец он скончался и пустился в последний путь к Горе Смерти и к Реке Трех Дорог, в подземное царство, откуда нет воз­врата. Был Киёмори могуч и властен, но и он в одночасье превратил­ся в прах. Государь Го-Сиракава вернулся в столицу, стали восстанавливать храмы и монастыри города Нара. В это время Минамото с приспеш­никами подступили с боями к столичному округу. Решено было по­слать им наперерез войска Тайра. Им удалось разбить передовые отряды Минамото, но ясно стало, что вечное счастье Тайра им изме­нило. Среди ночи налетел ужасный вихрь, хлынул дождь, из-за туч раздался громовой голос: «Приспешники злодея Тайры, бросьте ору­жие. Не будет вам победы!» Но воины Тайра упорствовали. А тем временем объединились войска Ёритомо и Ёсинака, и стали Минамо­то вдвое сильнее. Но и к Тайра поспешили со всех сторон тучи саму­раев, и набралось их больше ста тысяч. Встретились войска Тайра и Минамото не на широкой равнине, но Минамото, уступавшие чис­лом Тайра, хитростью заманили их в горы. Стали лицом к лицу оба войска. Солнце клонилось к закату, и оттеснили Минамото врага к огромной пропасти Курикара. Грянули голоса сорока тысяч всадни­ков, и горы дружно рухнули от их крика. Тайра оказались в ловушке, семьдесят тысяч всадников рухнули в пропасть, и все погибли. Но Тайра сумели собрать новое войско и, дав передышку людям и коням, стали боевым лагерем в местечке Синохара, что на севере. Долго сражались они с войском Минамото, много воинов с обеих сторон пало в битве, но наконец Минамото с большим трудом взяли верх, и Тайра бежали с поля боя. Только один статный витязь про­должал сражаться и после жестокого боя с героями Минамото усту­пил и был убит. Оказалось, что то верный старец Санэмори, святой 824 жизни человек, окрасил голову в черный цвет и вышел сражаться за своего сюзерена. Почтительно склонили головы перед благородным врагом воины Минамото. Всего же свыше ста тысяч воинов Тайра вышло стройными рядами из столицы, и только двадцать тысяч воз­вратились обратно. Но Минамото не дремали, и скоро большим войском явились к северному пределу столицы. «Они объединились с монахами и вот-вот нагрянут в столицу», — говорили перепуганные обитатели усадь­бы Рокухара. Хотелось им скрыться куда-нибудь, но в Японии уже не осталось для них спокойного места, негде было им обрести мир и покой. Выступил тогда Корэмори из усадьбы Рокухара навстречу врагу, а саму усадьбу предали огню, и не ее одну: сами сожгли, уходя, больше двадцати усадеб своих вассалов с дворцами и садами и более пяти тысяч жилищ простых людей. Плакала супруга Корэмори, его дети и слуги. Цунэмаса, дворецкий императрицы, прощаясь со своим учителем, настоятелем храма Добра и Мира, обменялся с ним про­щальными стихотворениями. «О горная вишня! / Печально цветенье твое — / чуть раньше, чуть позже / суждено с цветами расстаться / всем деревьям, старым и юным...» А ответ был таков: «Давно уж ночами / походной одежды рукав / стелю в изголовье / и гадаю, в какие дали / заведет дорога ски­тальца...» Разлука всегда печальна, что же чувствуют люди, расставаясь наве­ки? Как обычно, в пути изголовье из трав насквозь отсырело от влаги, — кто скажет, то роса была или слезы? Император оставил свои покои и отправился к морю, принцы и принцессы укрылись в горных храмах, Тайра уже бежали, а Минамото еще не пришли: сто­лица опустела. Тайра обосновались далеко на юге, на острове, в горо­де Цукуси, там же находилась резиденция малолетнего императора, внука Киёмори, но и оттуда пришлось им бежать, ибо настигали их Минамото. Бежали они через каменистые отроги гор, по песчаной равнине, и из пораненных ног алые капли падали на песок. Сын Сигэмори, кавалер с нежной душой, лунной ночью долго утешался пе­нием стихов, игрой на флейте, а потом, вознеся моление Будде, бросился в море. Государь Го-Сиракава пожаловал Ёритомо титул сёгуна, великого полководца, покорителя варваров. Но в столице обосновался не он, а 825 море. Супруга его еще долго ждала писем, узнав же правду, упала за­мертво. Князь Ёритомо в Камакуре, услыхав эту весть, сожалел о славном воине, хоть и враге. А затем в столице свершилось восхождение на престол нового им­ператора, и впервые в истории без священных регалий — меча, зер­цала и яшмы. Тайра продолжали предпринимать мелкие вылазки силами пятисот — тысячи воинов. Но походы эти приносили лишь разорение казне и несчастья народу. Боги отвергли род Тайра, сам го­сударь от них отвернулся, покинув столицу, превратились они в ски­тальцев, блуждающих по воле волн в море. Но покончить с ними не удавалось, и Есицунэ Минамото решил не возвращаться в столицу, пока не разгромит всех Тайра окончательно и не прогонит их на ост­ров Демонов, в Китай и в Индию. Он снарядил корабли и при силь­ном попутном ветре отправился к острову, где укрепились Тайра и откуда они совершали свои набеги. Всю ночь напролет неслись они по волнам, не зажигая огней. Прибыв в город Тайра — Цукуси, они напали на них в час отлива, когда вода доходила лишь до бабок коням, бежать по морю на кораблях было нельзя — слишком низко стояла вода. Много погибло тогда самураев Тайра. Показалась на море разукрашенная ладья, а в ней прекрасная девица в блестящем наряде с веером. Она знаками показала, что надо попасть в веер мет­кой стрелой. Ладья плясала на волнах далеко от берега, и в веер по­пасть было очень трудно. Один меткий стрелок, вассал Минамото, въехал на коне далеко в море, прицелился и, молясь богу Хатиману, выпустил стрелу. Она с гудением пролетела над морем, и звук ее раз­дался над всем заливом. Вонзилась стрела в алый веер с золотым обо­дком, и он, трепеща, поднялся в воздух и упал в синие волны. С волнением смотрели на это с далеких судов Тайра, а с суши — воины Минамото. Победа досталась Минамото, а Тайра либо погибли в сра­жении, либо бросились в море, либо уплыли неведомо куда. И снова дом Тайра сумел подняться из руин, собрать войска и дать бой в заливе Данноура. У Минамото было более трех тысяч ко­раблей, у Тайра — тысяча. Морские течения бушевали в проливе, суда сносило течением, сверху от криков воинов проснулись боги, снизу обитатели глубин — драконы. Корабли сталкивались, и саму­раи, обнажив мечи, рвались на врагов, рубили налево и направо. Ка­залось, Тайра возьмут верх, их стрелы летели лавиной, поражая 828 врагов. Но воины Минамото перепрыгнули на корабли Тайра, корм­чие и гребцы, убитые, лежали на дне. На одном корабле находился малолетний император, внук Киёмори Тайра, отрок восьми лет, пре­красный собой, сияние его красоты озаряло все вокруг. С ним — его мать, вдова покойного государя, она приготовилась к смерти. Импе­ратор сложил вместе прелестные маленькие ладошки, поклонился восходу, прочел молитву. Он заливался слезами, но его мать, чтобы утешить, сказала ему: «Там, на дне, найдем мы другую столицу». И погрузилась с ним в волны моря, обвязав вокруг пояса, император­ский меч. О скорбная, скорбная участь! Алые знамена плыли по алым от крови волнам, как кленовые листья в осенних реках, опустелые суда носились по морю. Много самураев попало в плен, погибло, уто­нуло. Злосчастная весна злосчастного года, когда сам император по­грузился на дно морское. Священное зерцало, доставшееся императорам от самой богини солнца Аматэрасу, и драгоценная яшма вернулись в столицу, меч же утонул в море и погиб безвозврат­но. Стал меч навсегда достоянием бога Дракона в бездонных морских глубинах. Пленные Тайра прибыли в столицу. Их везли по улицам в каре­тах, в белых траурных одеяниях. Знатные сановники, славные воины изменились до неузнаваемости, они сидели опустив головы, предава­ясь отчаянию. Люди еще не забыли, как они процветали, и ныне, при виде столь жалкого состояния тех, кто еще так недавно внушал каждому страх и трепет, все невольно думали: уж не во сне ли все это им снится? Не было ни единого человека, кто не утирал бы рука­вом слезы, плакал даже грубый сердцем простой народ. Немало людей в толпе стояли с опущенной головой, закрыв лицо руками. Всего три года назад эти люди, блестящие царедворцы, ехали по ули­цам в сопровождении сотен слуг, блистали пышными одеяниями, сияние их нарядов, казалось, затмевало солнце! Отец и сын, оба храбрые самураи Тайра, ехали в этих каретах, их отвезли в далекую усадьбу, на сердце у обоих лежала тяжесть. Они молчали, не притрагивались к пище, только лили слезы. Наступила ночь, они легли рядом, и отец бережно прикрыл сына широким ру­кавом своего кафтана, Стражники, увидев это, сказали: «Отцовская любовь сильнее всего на свете, будь то простолюдин или знатный вельможа». И суровые воины прослезились. 829 Ёритомо Минамото получил второй придворный ранг — великая честь, а священное зерцало было водворено в императорский дворец. Дом Тайра сгинул, главные военачальники были казнены, мирная жизнь вступала в свои права. Но начались пересуды в Камакуре: вассалы докладывали Ёритомо, что младший брат его Ёсицунэ прочит себя на его место и себе при­писывает всю славу победы над Тайра. И тут приключилось великое землетрясение: рушились все строения, и императорский дворец, и кумирни японских богов, и буддийские храмы, усадьбы вельмож и хижины простолюдинов. Небо померкло, земля разверзлась. Сам го­сударь и вассалы замирали от страха и возносили молитвы. Люди с сердцем и с совестью говорили, что малолетний император покинул столицу и погрузился в море, министров и вельмож на позор возят по улицам, а потом казнят, головы их вывешаны у врат темницы. С древних времен и до наших дней грозен был гнев мертвых духов. Что теперь будет с нами? Но Ёритомо возненавидел брата своего и слушал наветы вассалов, хоть и клялся Ёсицунэ ему в верности, и пришлось ему бежать. О скорбный наш мир, где расцвет сменяется увяданием так же быстро, как вечер приходит на смену утру! А случились все эти беды только из-за того, что правитель-инок Киёмори Тайра всю Поднебесную средь четырех морей сжимал в своей деснице, выше себя — не боял­ся даже самого государя, ниже себя — не заботился о народе, каз­нил, ссылал, поступал своевольно, не стыдился ни людей, ни белого света. И воочию явилась тут истина: «За грехи отцов — возмездие детям!»
4НЕМЕЦКАЯ ЛИТЕРАТУРА.Вольфрам фон Эшенбах (Wolfram von Eschenbach) ok. 1170 - ок. 1220Анжуйский король погибает на поле битвы. По древнему обычаю трон переходит к старшему сыну. Но тот милостиво предлагает млад­шему брату Гамурету разделить наследство поровну. Гамурет отказы­вается от богатства и отправляется в чужие края, чтобы рыцарскими подвигами прославить имя короля. Гамурет предлагает свою помощь властителю Багдада Баруку и одерживает победу за победой. После многих приключений морские волны прибивают корабль Гамурета к берегам королевства мавров под названием Зазаманка. Повсюду юноша видит следы военного поражения. Чернокожая королева Зазаманки — красавица Белакана — просит у него помощи. Рыцарь доб­лестно сражается с врагами мавров, одерживает победу, добивается любви Белаканы и становится королем Зазаманки. Но вскоре в нем снова просыпается жажда военных подвигов, и он тайно покидает супругу. В его отсутствие у Белаканы рождается сын Фейрефиц, тело 659 которого наполовину черное, наполовину — белое. Гамурет прибыва­ет в Испанию. Королева Герцелойда, желая выбрать себе достойного супруга, посещает рыцарский турнир. Побеждает Гамурет. После долгих и мучительных колебаний он соглашается обвенчаться с Герцелойдой при условии, что она не станет удерживать его в королевстве. Он отправляется в очередной поход и погибает. У королевы рождается сын Парцифаль. Вместе с ним и несколь­кими подданными безутешная Герцелойда покидает королевство и уединяется в лесу. Пытаясь уберечь Парцифаля от отцовской участи, она запрещает слугам упоминать имя отца и все, что связано с его происхождением, войнами и рыцарскими подвигами. Мальчик растет на лоне природы, проводя время в невинных забавах. Годы проходят незаметно. Однажды во время охоты Парцифаль встречает в лесу трех всадников. Восхищенный великолепным снаряжением рыцарей, юноша принимает их за богов и падает на колени. Те поднимают его на смех и скрываются. Вскоре перед Парцифалем предстает еще один рыцарь; он так прекрасен, что юноша и его принимает за бо­жество. Граф Ультерек рассказывает Парцифалю о том, что он пре­следует троих злоумышленников. Они похитили девушку и, презрев рыцарскую честь, скрылись. Юноша указывает ему, в каком направ­лении поскакали всадники. Граф увлекает простодушного юношу рас­сказами о рыцарских подвигах и о жизни при дворе короля Артура и говорит, что Парцифаль тоже может поступить к королю на службу. Юноша приходит к матери и требует коня и доспехи, чтобы отпра­виться в Нант, к королю Артуру. Встревоженная Герцелойда выбира­ет для сына старую клячу и шутовской наряд в надежде, что в таком виде упрямого и неотесанного мальчишку не допустят ко двору. На прощание она дает ему наказ: помогать добрым, не знаться с плохи­ми, а если уж он полюбит девушку, то пусть возьмет у нее кольцо. И еще он должен запомнить имя их лютого врага, злодея Леелина, ко­торый разорил ее королевство. Обрадованный Парцифаль уезжает, а безутешная мать вскоре умирает от горя. В лесу юноша видит шатер, а в нем — прекрасную спящую де­вушку. Недолго думая, он снимает с нее кольцо и целует в губы. Та в ужасе просыпается и прогоняет дерзкого юнца. Вскоре возвращается ее муж — Орилус, видит следы незнакомца и в гневе обвиняет ее в 660 измене. Тем временем Парцифаль спешит дальше. Он встречает де­вушку, рыдающую над убитым женихом, и клянется расправиться с убийцей, герцогом Орилусом. Из рассказа Парцифаля девушка дога­дывается, кто он, и раскрывает ему тайну его происхождения. Ока­зывается, что она — его двоюродная сестра, Сигуна, Юноша снова пускается в путь и встречает Итера Красного, двоюродного племян­ника короля Артура. Тот рассказывает ему, что король лишил его владений; Итер же взял в залог золотой кубок короля и отдаст его лишь при одном условии: он сразится с любым рыцарем из свиты короля, чтобы вернуть себе право на свои земли. Юноша обещает рыцарю передать королю Артуру его просьбу. Представ перед королем в своем шутовском наряде, Парцифаль требует, чтобы его приняли в королевскую свиту, наивно считая себя готовым для рыцарского служения. Он рассказывает о встрече с Итером Красным и передает королю, что тот жаждет честного единобор­ства. Чтобы избавиться от докучливого чудака, советник короля предлагает тому отправить его на поединок. Опасаясь за его жизнь и вместе с тем не желая обидеть честолюбивого Парцифаля, король не­охотно соглашается. Юноша вступает в поединок и чудом одержива­ет победу. Надев доспехи убитого рыцаря, юноша отправляется дальше. Парцифаль приезжает в город, где его радушно принимает князь Гурнеманц Узнав его историю, он решает обучить неискушенного юношу правилам рыцарского поведения. Он объясняет Парцифалю, что рыцарь не должен позволять себе глупые выходки и без конца за­давать никчемные вопросы. усвоив эти полезные советы, Парцифаль отправляется дальше. Он подъезжает к осажденному городу, которым правит племянница Гурнеманца, королева Кондвирамур. Парцифаль побеждает ее врагов и дарует им жизнь при условии, что они отныне станут служить королю Артуру. Добившись любви королевы, Парци­фаль женится на ней. Став королем, он живет в счастье и достатке, но тоска по матери заставляет его снова пуститься в путь. Очутившись в лесу, на берегу озера, Парцифаль видит в окруже­нии рыбаков человека в расшитом золотом королевском одеянии, и тот предлагает ему переночевать в его замке. К изумлению Парцифаля, жители приветствуют его радостными криками. В роскошной заде он видит хозяина замка, Анфортаса. По его виду Парцифаль до- 661 гадывается, что тот тяжело болен. Внезапно начинают происходить необъяснимые вещи. В зал вбегает оруженосец с окровавленным ко­пьем, и все начинают стонать и плакать. Потом появляются прекрас­ные девы со светильниками, а за ними — королева, которая вносит священный камень Грааль, от которого исходит чудесное сияние. Когда она ставит его перед Анфортасом, на столах вдруг появляются изысканные кушанья. Парцифаль потрясен всем происходящим, од­нако он не решается задавать вопросы, помня поучения Гурнеманца. На следующее утро он обнаруживает, что замок опустел, и едет даль­ше. В лесу он встречает девушку и узнает в ней свою двоюродную се­стру Сигуну. Услышав, что он побывал в Мунсальвеше — так называ­ется замок — и при виде всех чудес не задал королю ни одного вопроса, она осыпает Парцифаля проклятиями. Оказывается, одним своим вопросом он мог исцелить Анфортаса и вернуть былое процве­тание королевству. Парцифаль в отчаянии продолжает свой путь и встречает ту самую красавицу, с руки которой когда-то дерзко снял кольцо. Ревнивый муж проклял ее, и она скитается по свету, нищая и одетая в рубище. Парцифаль возвращает кольцо и доказывает неви­новность девушки. Тем временем король Артур отправляется в поход и по пути рас­спрашивает всех о доблестном рыцаре Парцифале, чтобы причислить его к героям Круглого стола. Когда Парцифаля приводит к королю племянник Артура Гаван, внезапно появляется волшебница Кундри. Она рассказывает всем о том, что Парцифаль не воспользовался воз­можностью исцелить Анфортаса. Теперь для Парцифаля остается одно средство спасти Анфортаса: искупить свою вину подвигами. Кундри рассказывает о замке Шатель Марвей, где томятся четыреста прекрасных дев, которых взял в плен враг Анфортаса, злодей Клингсор. Пристыженный и опечаленный, Парцифаль покидает короля Ар­тура. По дороге в Мунсальвеш он встречает богомольцев. В этот свя­той день — в Страстную пятницу — они призывают молодого рыцаря присоединиться к ним. Но он отказывается, утратив веру в Бога после стольких злоключений и неудач. Но вскоре он раскаивает­ся и исповедуется в своих грехах отшельнику Тревриценту. Оказыва- 662 ется, что этот отшельник — брат Анфортаса и Герцелойды. Он рас­сказывает Парцифалю историю Анфортаса. Унаследовав чудесный ка­мень Грааль, он жаждал еще большей славы, но в поединке получил рану, которая с тех пор не заживала. Однажды на святом камне по­явилась надпись: исцелить Анфортаса может рыцарь, который, испол­нившись сострадания, задаст ему вопрос о причине его мук. Парцифаль узнает, что после исцеления Анфортаса хранителем Грааля станет тот, чье имя появится на камне. Тем временем Гаван после многих приключений прибывает в замок Шатель Марвей. Об этом замке рыцарям рассказывала волшеб­ница Кундри. Пройдя все испытания, которые устраивает ему хозяин замка Клингсор, он освобождает пленных красавиц. Теперь Гавану предстоит бой с его давним врагом Грамофланцем. По ошибке он принимает за него своего друга Парцифаля, и они сражаются. Парцифаль начинает одолевать незнакомого ему рыцаря, но внезапно уз­нает, что это его друг Гаван, Завтра Гаван должен сразиться с Грамофланцем, но он обессилен поединком с Парцифалем. Под видом Гавана Парцифаль втайне от него бьется с Грамофланцем и по­беждает. Парцифаль снова пускается в путь. В чужих краях он вступает в единоборство с повелителем мавров Фейрефицем. Не подозревая о том, что это его сводный брат, сын Гамурета, Парцифаль бьется с ним не на жизнь, а на смерть. Но силы противников равны. Узнав, что они братья, они бросаются в объятья друг другу и вместе отправ­ляются к королю Артуру. Там Парцифаль снова видит волшебницу Кундри, и та торжественно объявляет всем о том, что молодой ры­царь прошел все испытания и искупил свою вину. На камне Грааль появилось его имя. Небеса избрали Парцифаля: отныне он становит­ся хранителем Грааля. Парцифаль с Фейрефицем прибывают в Мунсальвеш, и Парцифаль наконец задает Анфортасу вопрос, которого все так долго ждали. Анфортас исцеляется. В это время в замок при­езжает супруга Парцифаля, Кондвирамур, с двумя сыновьями. Фейрефиц принимает святое крещение и женится на сестре Анфортаса. Все в замке празднуют избавление от бедствий, некогда постигнувших ко­ролевство.
5НИДЕРЛАНДСКАЯ ЛИТЕРАТУРА.Эразм Роттердамский (Erasmus Roterdamus) 1469-1536Глупость говорит: пусть грубые смертные толкуют о ней, как им угод­но, она же дерзает утверждать, что ее божественное присутствие, только оно одно, веселит богов и людей. А посему сейчас будет про­изнесено похвальное слово Глупости. Кому, как не Глупости, подобает стать трубачом собственной славы? Ведь леностные и неблагодарные смертные, усердно ее почи­тая и охотно пользуясь ее благодеяниями, в продолжении стольких веков не удосужились воздать в благодарственной речи похвалу Глу­пости. И вот она, Глупость, щедрая подательница всяческих благ, ко­торую латиняне зовут Стультицией, а греки Морией, самолично выступает пред всеми во всей своей красе. Итак, поскольку далеко не всем известно, из какого рода она про­исходит, то, призвав на помощь Музы, прежде всего излагает Глу­пость свою родословную. Отец ее — Плутос, который, не во гнев 673 будет сказано Гомеру, Гесиоду и даже самому Юпитеру, есть единст­венный и подлинный отец богов и людей. Кому он благоволит, тому и дела нет до Юпитера с его громами. И родилась Глупость, пользу­ясь словами Гомера, не в узах унылого брака, а от вожделения сво­бодной любви. И был в ту пору отец ее ловким и бодрым, хмельным от юности, а еще больше — от нектара, которого хлебнул он изрядно на пиру богов. Рождена Глупость на тех Счастливых островах, где не сеют, не пашут, а в житницы собирают. Нет на этих островах ни старости, ни болезней, и не увидишь там на полях ни волчцов, ни бобов и тому подобной дряни, а лишь лотосы, розы, фиалки и гиацинты. И питали дитя своими сосцами две прелестные нимфы — Метэ-Опьянение и Апедия-Невоспитанность. Теперь же состоят они в свите спутниц и наперсниц Глупости, а с ними и Колакиия-Лесть, и Лета-Забвение, и Мисопония-Лень, и Гедонэ-Наслаждение, и Анойя-Безумие, и Трифэ-Чревоугодие. А вот еще два бога, замешавшиеся в девичий хоровод: Комос-Разгул и Негретос Гипнос-Непробудный сон. С помощью этих верных слуг подчиняет Глупость весь род людской и отдает повеления самим императорам. Узнав, каков род, каково воспитание и какова свита Глупости, на­вострите уши и внимайте, какими благами одаряет она богов и людей и как широко простирается ее божественная сила. Прежде всего — что может быть слаще и драгоценней самой жизни? Но к кому, как не к Глупости, должен взывать мудрец, ежели вдруг возжелает стать отцом? Ведь скажите по совести, какой муж согласился бы надеть на себя узду брака, если бы, по обычаю мудрецов, предварительно взвесил все невзгоды супружеской жизни? А какая женщина допустила бы к себе мужа, если бы подумала и по­размыслила об опасностях и муках родов и о трудностях воспитания детей? Итак, только благодаря хмельной и веселой игре Глупости рождаются на свет и угрюмые философы, и порфироносные государи, и трижды пречистые первосвященники, и даже весь многочисленный рой поэтических богов. Мало того, все, что есть в жизни приятного, — тоже дар Глупос­ти, и сейчас это будет доказано. Чем была бы земная жизнь, если б лишена была она наслаждений? Сами стоики отнюдь не отворачива­ются от наслаждений. Ведь что останется в жизни, кроме печали, 674 скуки и тягот, если не примешать к ней малую толику наслаждения, иначе говоря, если не сдобрить ее глупостью? Первые годы — самый приятный и веселый возраст в жизни че­ловека. Чем объяснить нашу любовь к детям, если не тем, что муд­рость окутала младенцев привлекательным покровом глупости, который, чаруя родителей, вознаграждает их за труды, а малюткам доставляет любовь и опеку, для них необходимые. За детством следует юность, В чем источник очарования юности, если не в Глупости? Чем меньше умничает мальчик по милости Глу­пости, тем приятнее он всем и каждому. А чем больше удаляется че­ловек от Глупости, тем меньше остается ему жить, пока не наступит наконец тягостная старость. Никто из смертных не вынес бы старос­ти, если бы Глупость не сжалилась над несчастными и не поспешила бы им на помощь. По ее милости старцы могут считаться недурными собутыльниками, приятными друзьями и даже принимают участие в веселой беседе. А каковы тощие угрюмцы, придающиеся изучению философии! Не успев стать юношами, они уже состарились, упорные размышле­ния иссушили их жизненные соки. А дурачки, напротив, — гладень­кие, беленькие, с холеной шкуркой, настоящие акарнские свинки, никогда не испытают они тягот старости, если только не заразятся ею, общаясь с умниками. Недаром учит народная пословица, что одна только глупость способна удержать быстро бегущую юность и отдалить постылую старость. И ведь не найти на земле ни веселья, ни счастья, которые не были бы дарами Глупости. Мужчины, рожденные для дел правления и по­сему получившие несколько лишних капель разума, сочетаются бра­ком с женщиной, скотинкой непонятливой и глупой, но зато забавной и милой, дабы она бестолковостью своей и подсластила тос­кливую важность мужского ума. Известно, что женщина вечно будет женщиной, иначе говоря — дурой, но чем привлекают они к себе мужчин, как не Глупостью? В Глупости женщины — высшее блажен­ство мужчины. Впрочем, многие мужчины высшее блаженство находят в попой­ках. Но можно ли представить себе веселый пир без приправы Глу­пости? Стоит ли обременять чрево снедью и лакомствами, если при 675 этом глаза, уши и дух не услаждаются смехом, играми и шутками? А именно Глупостью заведено все это для блага человеческого рода. Но, быть может, найдутся люди, которые находят радость лишь в общении с друзьями? Но и тут не обойдется без глупости и легко­мыслия. Да что там толковать! Сам Купидон, виновник и родитель всякого сближения между людьми, разве он не слеп и разве не ка­жется ему безобразное прекрасным? Боже бессмертный, сколько было бы повсеместно разводов или чего другого похуже, если б мужья и жены не скрашивали и не облегчали домашнюю жизнь при помощи лести, шуток, легкомыслия, заблуждения, притворства и прочих спутников Глупости! Одним словом, без Глупости никакая связь не была бы приятной и прочной: народ не мог бы долго сносить своего государя, госпо­дин — раба, служанка — госпожу, учитель — ученика, жена — мужа, квартирант — домохозяина, ежели бы они не потчевали друг друга медом глупости. Допусти мудреца на пир — и он тотчас же всех смутит угрюмым молчанием или неуместными расспросами. Позови его на танцы — он запляшет, словно верблюд. Возьми его с собой на какое-нибудь зрелище — он одним своим видом испортит публике всякое удоволь­ствие. Если мудрец вмешается в разговор — всех напугает не хуже волка. Но обратимся к наукам и искусствам. Не подлежит сомнению, что любая вещь имеет два лица, и лица эти отнюдь не схожи одно с другим: под красотой — безобразие, под ученостью — невежество, под весельем — печаль, под пользой — вред. Устранить ложь — зна­чит испортить все представление, потому что именно лицедейство и притворство приковывает к себе взоры зрителей. Но и вся жизнь че­ловеческая есть не что иное, как некая комедия, в которой люди, на­цепив личины, играют каждый свою роль. И все любят и балуют дурачков. А уж государи, те своих дурачков любят, без всякого сомне­ния, больше, нежели хмурых мудрецов, ибо у последних два языка, из коих один говорит правду, а другой разглагольствует сообразно времени и обстоятельствам. Истине самой по себе свойственна неот­разимая притягательная сила, если только не примешивается к ней ничего обидного, но лишь одним дуракам даровали боги уменье гово­рить правду, никого не оскорбляя. 676 Всех счастливее тот, кто всех безумнее. Из этого теста испечены люди, которые любят рассказы о ложных знамениях и чудесах и никак не могут досыта наслушаться басен о призраках, лемурах, вы­ходцах с того света и тому подобной невидали; и чем более расходят­ся с истиной эти небылицы, тем охотнее им верят. Впрочем, нужно помянуть и о тех, кто, читая ежедневно семь стишков из священной Псалтири, сулит себе за то вечное блаженство. Ну, можно ли быть глупее? А разве просят люди у святых чего-нибудь не имеющего отноше­ния к Глупости? Взгляните на благодарственные приношения, кото­рыми стены иных храмов украшены вплоть до самой кровли, — увидите ли вы среди них хоть одно пожертвование за избавление от глупости, за то, что приноситель стал чуть-чуть умнее бревна? Так сладко ни о чем не думать, что от всего откажутся люди, только не от Мории. Не только большинство людей заражено глупостью, но и целые на­роды. И вот в самообольщении британцы заявляют исключительные притязания на телесную красоту, музыкальное искусство и хороший стол. Французы только себе приписывают приятную обходительность. Итальянцы присвоили себе первенство в изящной литературе и крас­норечии, а посему пребывают в таком сладостном обольщении, что из всех смертных единственно лишь себя не почитают варварами. Испанцы никому не согласны уступить своей воинской славы. Немцы бахвалятся высоким ростом и знанием магии. Рука об руку с само­обольщением идет лесть. Это благодаря ей каждый становится прият­нее и милее самому себе, а ведь в этом и состоит наивысшее счастье. Лесть — это мед и приправа во всяком общении между людьми. Говорят, что заблуждаться — это несчастье; напротив, не заблуж­даться — вот величайшее из несчастий! Счастье зависит не от самих вещей, но от нашего мнения о вещах, а знание нередко отнимает ра­дость жизни. Если супруга до крайности безобразна, но мужу своему кажется достойной соперницей Венеры, то не все ли равно, как если бы она была воистину красавицей? Итак, либо нет никакой разницы между мудрецами и дураками, либо положение дураков не в пример выгоднее. Во-первых, их счас­тье, покоящееся на обмане или самообмане, достается им гораздо де- 677 шевле, а во-вторых, они могут разделить свое счастье с большинством других людей. Многие люди всем обязаны Глупости. Есть среди них грамматики, риторы, юристы, философы, поэты, ораторы, а в особенности те, ко­торые марают бумагу разной чушью, ибо кто пишет по-ученому, до­стоин скорее сожаления, чем зависти. Поглядите, как мучаются такие люди: прибавляют, изменяют, вычеркивают, затем, лет эдак через де­вять, печатают, все еще недовольные собственным трудом. Прибавьте к этому расстроенное здоровье, увядшую красоту, близорукость, ран­нюю старость, да всего и не перечислишь. И наш мудролюб мнит себя вознагражденным, ежели похвалят его два-три таких же ученых слепца. Напротив, сколь счастлив сочинитель, послушный внушениям Глупости: он не станет корпеть по ночам, но записывает все, что взбредет ему на ум, ничем не рискуя, кроме нескольких грошей, ис­траченных на бумагу, и зная заранее, что чем больше вздора будет в его писаниях, тем вернее угодит он большинству, то есть всем дура­кам и невеждам. Но всего забавнее, когда глупцы начинают восхва­лять глупцов, невежды — невежд, когда они взаимно прославляют друг друга в льстивых посланиях и стихах. Что до богословов, то не лучше ли не прикасаться к этому ядовитому растению, хотя они и в великом долгу у Глупости. Впрочем, никому нельзя забывать меру и границу, а посему гово­рит Глупость: «Будьте здравы, рукоплещите, живите, пейте, досто­славные сопричастники таинств Мории». Е. В. Моро
6Нидзё 1253-?Как только рассеялась туманная дымка праздничного новогоднего утра, придворные дамы, служившие во дворце Томикодзи, появились в зале приемов, соперничая друг с другом в блеске нарядов. В то утро на мне было семислойное нижнее одеяние — цвет изменялся от бледно-розового до темно-красного: сверху платье пурпурного цвета, а еще одно светло-зеленое и красная накидка с рукавами. Верхнее платье было заткано узором с ветками цветущей сливы над изгородью в китайском духе. Обряд подношения праздничной чарки императо­ру исполнял мой отец, старший государственный советник. Когда я вернулась к себе, то увидела письмо, к нему были приложены восемь тонких нижних одеяний, накидки, верхние платья разных расцветок. К рукаву одного из них был приколот лист бумаги со стихами: «Если нам не дано, / как птицам, бок о бок парящим, / крылья соеди­нить, — / пусть хотя бы наряд журавлиный / о любви напомнит порою!» Но я завернула шелка обратно и послала со стихотворением: «Ах, 811 пристало ли мне / в златотканые платья рядиться, / доверяясь любви? / Как бы после в слезах горючих / не пришлось омыть те одежды». Государь сообщил, что намеревается посетить нашу усадьбу в связи с переменой места, так предписывали астрологи во избежание несчастья. В моей спальне поставили роскошные ширмы, воскурили благовония, нарядили меня в белое платье и пурпурную раздвоенную юбку-хакама. Отец поучал меня, что я должна быть мягкой, уступчи­вой и повиноваться государю во всем. Но я не понимала, о чем все его наставления, и уснула крепким сном около жаровни с углем, ощущая только смутное недовольство. Когда я среди ночи внезапно проснулась, то увидела рядом с собой государя, он говорил, что полю­бил меня еще ребенком и долгие годы скрывал свои чувства, но вот пришла пора. Я ужасно смутилась и ничего не могла отвечать. Когда же расстроенный государь отбыл, то мне стало казаться, что это не государь, а какой-то новый, неизвестный мне человек, с которым нельзя разговаривать просто, как прежде. И мне стало жаль себя до слез. Тут принесли письмо от государя, а я даже не смогла ответить, к тому же подоспело послание от него, Юки-но Акэбоно, Снежного Рассвета: «О, если к другому / склонишься ты сердцем, то знай: / в тоске безутешной / я, должно быть, погибну скоро, / словно дым на ветру растаю...» На следующий день государь снова пожаловал, и хотя я не в силах была ему отвечать, все свершилось по его воле, и с горечью смотрела я на ясный месяц. Ночь просветлела, ударил рассветный колокол. Го­сударь клялся мне, что наша связь не прервется никогда. Луна клони­лась к западу, облака протянулись на восточном склоне неба, и государь был прекрасен в зеленом платье и светло-серой накидке. «Вот он каков, союз мужчин и женщин», — подумала я. Вспомни­лись мне строчки из «Повести о принце Гэндзи»: «Из-за любви госу­даря промокли от слез рукава...» Месяц совсем побелел, а я стояла, обессилевшая от слез, провожая государя, и он внезапно подхватил меня на руки и посадил в карету. Так он увез меня во дворец Томикодзи. Государь проводил со мной ночь за ночью, но мне было стран­но, отчего в душе моей живет образ того, кто написал мне: «О, если к другому / склонишься ты сердцем, то знай...» Когда же я возвратилась домой, то почему-то стала с нетерпением 812 ждать посланий от государя. Но во дворце заработали злые языки, го­сударыня относилась ко мне все хуже и хуже. Скоро наступила осень, и у государыни родилась дочь-принцесса. Захворал и скончался родитель государя, с его кончиной, казалось, тучи закрыли небо, народ погрузился в скорбь, яркие наряды смени­лись траурными одеждами, а тело покойного императора перевезли в храм для сожжения. умолкли все голоса в столице, казалось, цветы сливы расцветут черным цветом. Вскоре срок заупокойных молебствований кончился, и все возвратились в столицу, настала пятая луна, когда рукава всегда влажны от весенних дождей. Я почувствовала, что в тягости, и отец мой, горько оплакивавший кончину государя и хо­тевший последовать за ним, узнав об этом, решился не умирать. Хотя государь был со мной ласков, я не знала, сколько времени продлится его любовь. Отцу же становилось все хуже и хуже, на смертном одре он печалился о моей участи, что будет с сироткой, коли покинет ее государь, и наказал мне в этом случае постричься в монахини. Скоро тело отца превратилось в бесплотный дым. Настала осень. Просыпа­ясь среди долгой осенней ночи, я прислушивалась к унылому посту­киванию деревянных вальков, тосковала по покойному отцу. Государь на 57-й день со дня его смерти прислал мне хрустальные четки, при­вязанные к цветку шафрана, изготовленного из золота и серебра, а к нему был прикреплен лист бумаги со стихами: «В осеннюю пору / всегда выпадает роса, / рукав увлажняя, — /но сегодня много обильней / россыпь росная на одеждах...» Я ответила, что благодарю и что, конечно, отец на том свете раду­ется государевой ласке. Меня навещал друг семьи Акэбоно, Снежный Рассвет, с ним можно было беседовать о чем угодно, иногда досиживали до утра. Он стал нашептывать мне о любви, да так нежно и страстно, что я не ус­тояла, и только боялась, как бы государь не увидел нашу встречу во сне. Утром мы обменялись стихотворениями. Жила я в ту пору в доме кормилицы, довольно бесцеремонной особы, да еще ее муж и сыновья целый день шумели и галдели до поздней ночи. Так что когда появлялся Акэбоно, мне было совестно за громкие крики и грохот рисовой ступки. Но не было и не будет для меня дороже вос­поминаний, чем об этих, в сущности, мучительных встречах. Любовь 813 наша становилась все сильнее, и мне не хотелось возвращаться во дворец к государю. Но государь настоял, и в начале одиннадцатой луны пришлось мне переехать во дворец, где мне все перестало нра­виться. И тогда я втайне перебралась в убогую обитель Дайго к мона­хине-настоятельнице. Бедно и скромно жили мы, как в конце двенадцатой луны ночью пожаловал государь. Он выглядел изысканно и прекрасно в темном одеянии на белом снегу при ущербном меся­це. Государь отбыл, а на моем рукаве остались слезинки печали. На рассвете он прислал мне письмо: «Прощание с тобой наполнило мою душу дотоле не изведанным очарованием печали...» В обители темно, замерзла падающая из желоба вода, стоит глубокая тишина, лишь вдали стук дровосека. Неожиданно — стук в дверь, глядь — а это Акэбоно, Снежный Рассвет. Снег валил, погребая все вокруг под собой, жутко завывал ветер. Акэбоно раздавал подарки, и день прошел как сплошной праздник. Когда он уехал, боль разлуки была нестерпимой. Во второй луне я почувствовала приближение родов. Государь был в то время весьма озабочен делами трона, но он все же повелел монастырю Добра и Мира молиться о благополучном разрешении от бремени. Роды прошли хорошо, родился младенец-принц, но я терзалась мыс­лями об отце и своем возлюбленном Акэбоно. Тот снова навестил меня при свете унылой зимней луны. Мне все казалось, что кричат ночные птицы, а то были уже птички рассветные, стало светло, выхо­дить от меня было опасно, и мы провели день вдвоем, и тут прине­сли ласковое письмо от государя. Обнаружилось, что я снова понесла от Акэбоно. Страшась людских взоров, я покинула дворец и затвори­лась у себя, сказавшись тяжело больной. Государь слал гонцов, но я отговаривалась, что болезнь заразная. Ребенок родился втайне, только Акэбоно и две служанки были со мной. Акэбоно сам отрезал мечом пуповину. Я посмотрела на девочку: глазки, волосики, и только тогда поняла, что такое материнская любовь. Но дитя мое унесли от меня навсегда. И так случилось, что потеряла я маленького принца, что жил в доме моего дяди, он исчез, как росинка с листа травы. Я опла­кивала отца и мальчика-принца, оплакивала дочь, горевала, что Акэ­боно покидал меня по утрам, ревновала государя к другим женщинам — такова была моя жизнь в ту пору. Я мечтала о горной 814 глуши, о странствиях: «О, если бы мне / там, в Ёсино, в пустыни горной, / приют обрести — / чтобы в нем отдыхать порою / от забот и горестей мира!..» Государь увлекался разными женщинами, то принцессой, то одной молодой художницей, и увлеченья его были мимолетны, но все равно причиняли мне боль. Мне исполнилось восемнадцать лет, мно­гие знатные сановники посылали мне нежные послания, один настоя­тель храма воспылал ко мне неистовой страстью, но она была мне противна. Он осыпал меня письмами и весьма искусными стихами, подстраивал свидания — одно свидание даже произошло перед алта­рем Будды, — и одно время я было поддалась, но затем написала ему: «Что ж, если однажды / изменятся чувства мои! / Ты видишь, как блекнет / любовь, исчезая бесследно, / подобно росе на рассве­те?..» Я заболела, и мне казалось, что это он своими проклятиями на­слал на меня хворь. Как-то раз государь проиграл старшему брату состязание в стрель­бе из лука и в наказание должен был представить брату всех при­дворных дам, прислуживающих при дворе. Нас переодели мальчиками в изящнейшие наряды и повелели играть в мяч в Поме­ранцевом саду. Мячи были красные, оплетенные серебряной и золо­той нитью. Затем дамы разыгрывали сценки из «Повести о принце Гэндзи». Я уже было совсем решила отречься от мира, но заметила, что опять понесла. Тогда я скрылась в обители Дайго, и никто не мог найти меня — ни государь, ни Акэбоно. Жизнь в миру мне постыла, сожаления о прошлом томили душу. уныло и мрачно текла моя жизнь, хотя государь разыскал меня и принудил вернуться во дворец. Акэбоно, который был моей первой настоящей любовью, постепенно отдалился от меня. Я размышляла о том, что меня ждет, ведь жизнь подобна недолговечной росе. Настоятель, который все так же неистово любил меня, скончался, прислав предсмертные стихи: «Вспоминая тебя, / ухожу я из жизни с надеждой, / что хоть дым от костра, / на котором сгорю бесслед­но, / к твоему потянется дому. — И приписал; — Но, дымом возне­сясь в пустоту, я буду по-прежнему льнуть к тебе». Даже государь прислал мне соболезнование: «Ведь он так любил тебя...» Я же затво­рилась в храме. Государь отдалился от меня сердцем, государыня на 815 дух не переносила меня, Акэбоно разлюбил, пришлось покинуть дво­рец, где я провела много лет. Мне было не жаль расставаться с сует­ным миром, и я поселилась в храме Гион и стала монахиней. Меня звали во дворец, но я понимала, что душевная скорбь всюду пребудет со мной. И я отправилась в далекое странствие по храмам и пеще­рам отшельников и очутилась в городе Камакура, где правил сёгун. Всем хороша была великолепная столица сёгуна, но мне казалось, что недостает ей поэзии и изящества. Так жила я в уединении, когда уз­нала, что скончался государь. В глазах у меня потемнело, и я броси­лась назад, в старую столицу, чтобы хоть неузнанной побывать на похоронах. Когда я увидела дымок его погребального костра, все по­меркло в моей жизни. Поистине невозможно изменить то, что пред­начертано человеку законом кармы. Примечание переписчика: «В этом месте рукопись отрезана, и что написано дальше — неизвестно».
7Никколо Макиавелли (Niccolo Machiavelli) 1459-1527Действие происходит во Флоренции. Завязкой служит беседа Калли­мако со своим слугой Сиро, обращенная, по сути, к зрителям. Юноша объясняет, почему вернулся в родной город из Парижа, куда его увезли в десятилетнем возрасте. В дружеской компании французы и итальянцы затеяли спор, чьи женщины красивее. И один флорен­тиец заявил, что мадонна Лукреция, жена мессера Нича Кальфуччи, прелестью своей затмевает всех дам. Желая проверить это, Каллимако отправился во Флоренцию и обнаружил, что земляк ничуть не покри­вил душой — Лукреция оказалась даже прекраснее, чем он ожидал. Но теперь Каллимако испытывает неслыханные муки: влюбившись до безумия, он обречен томиться неутоленной страстью, поскольку со­вратить добродетельную Лукрецию невозможно. Остается только одна надежда: за дело взялся хитрец Лигурио —тот самый, что всег­да является к обеду и постоянно клянчит деньги. Лигурио жаждет угодить Каллимако. Поговорив с мужем Лукре­ции, он убеждается в двух вещах: во-первых, мессер Нича необыкно- 544 венно глуп, во-вторых, очень хочет иметь детишек, которых Бог все никак не дает. Нича уже советовался со многими докторами — все в один голос рекомендуют съездить с женой на воды, что совсем не по душе домоседу Нича. Сама же Лукреция дала обет отстоять сорок ранних обеден, но выдержала только двадцать — какой-то жирный священник стал приставать к ней, и с тех пор у нее сильно испортил­ся характер. Лигурио обещает познакомить Нича со знаменитейшим врачом, недавно прибывшим во Флоренцию из Парижа, — по про­текции Лигурио тот, быть может, и согласится помочь. Каллимако в роли доктора производит на мессера Нича неизгла­димое впечатление: он великолепно изъясняется по-латыни и в отли­чие от прочих врачей демонстрирует профессиональный подход к делу: требует принести мочу женщины, дабы выяснить, в состоянии ли она иметь детей. К великой радости Нича, вердикт выносится бла­гоприятный: его супруга непременно понесет, если выпьет настойку мандрагоры. Это вернейшее средство, к которому прибегали фран­цузские короли и герцоги, но есть у него один недостаток — первая ночь смертельно опасна для мужчины. Лигурио предлагает выход: нужно схватить на улице какого-нибудь бродягу и подложить в по­стель к Лукреции — тогда вредное действие мандрагоры скажется на нем. Нича горестно вздыхает: нет, жена никогда не согласится, ведь эту набожную дуру пришлось уламывать даже для того, чтобы полу­чить мочу. Однако Лигурио уверен в успехе: в этом святом деле про­сто обязаны помочь мать Лукреции Сострата и ее духовник фра Тимотео. Сострата с энтузиазмом уговаривает дочь — ради ребенка можно потерпеть, да и речь-то идет о сущем пустяке. Лукреция при­ходит в ужас: провести ночь с незнакомым мужчиной, которому при­дется заплатить за это жизнью, — как можно решиться на такое? В любом случае она не пойдет на это без согласия святого отца. Тогда Нича и Лигурио отправляются к фра Тимотео. Для начала Лигурио запускает пробный шар: одна монашка, родственница мессе­ра Кальфуччи, по случайности забеременела — нельзя ли дать бед­няжке такого отвара, чтобы она выкинула? Фра Тимотео охотно соглашается помочь богатому человеку — по его словам, Господь одобряет все, что приносит пользу людям. Отлучившись на минутку, Лигурио возвращается с известием, что надобность в отваре отпала, ибо девица выкинула сама — однако есть возможность совершить 545 другое доброе дело, осчастливив мессера Нича и его жену. Фра Тимотео быстро прикидывает, что сулит ему затея, благодаря которой можно ждать щедрой награды и от любовника, и от мужа — причем оба будут ему благодарны по гроб жизни. Остается только уговорить Лукрецию. И фра Тимотео без особого труда справляется со своей за­дачей. Лукреция добра и простодушна: монах уверяет ее, что бродяга, возможно, не умрет, но раз опасность такая существует, нужно побе­речь мужа. А прелюбодеянием это «таинство» никак нельзя назвать, ибо совершится оно во благо семьи и по приказу супруга, которому должно повиноваться. Грешит не плоть, а воля — во имя продолже­ния рода дочери Лота некогда совокупились с собственным отцом, и никто их за это не осудил. Лукреция не слишком охотно соглашается с доводами духовника, а Сострата обещает зятю, что сама уложит дочь в постель. Лигурио спешит с радостной вестью к Каллимако, и тот велит Сиро отнести мессеру Нича пресловутую настойку мандрагоры — сладкое вино с пряностями. Но тут возникает затруднение: Каллима­ко обязан схватить первого попавшегося оборванца на глазах тупицы мужа — уклониться никак нельзя, ибо Нича может заподозрить не­ладное. Хитроумный паразит мгновенно находит выход: в роли Кал­лимако выступит фра Тимотео, а сам юноша, нацепив накладной нос и скривив на сторону рот, станет прогуливаться возле дома Лукре­ции. Все происходит в полном соответствии с планом: увидев пере­одетого монаха, Нича восторгается умением Каллимако менять внешность и голос — Лигурио советует положить в рот восковой шарик, но для начала дает навозный. Пока Нича отплевывается, на улицу выходит Каллимако в драном плаще и с лютней в руках — за­говорщики, вооруженные паролем «Святой рогач», набрасываются на него и волокут в дом под радостные восклицания мужа. На следующий день фра Тимотео, которому не терпится узнать, чем завершилось дело, узнает, что все счастливы. Нича с гордостью повествует о своей предусмотрительности: он самолично раздел и ос­мотрел уродливого бродягу, который оказался совершенно здоров и на удивление хорошо сложен. Убедившись, что жена и «заместитель» не отлынивают от своих обязанностей, он всю ночь беседовал с Состратой о будущем ребеночке — конечно, это будет мальчик. А обо­рванца пришлось чуть не пинками поднимать с постели; но, в 546 общем-то, обреченного юношу отчасти даже жаль. Со своей стороны Каллимако рассказывает Лигурио, что Лукреция прекрасно поняла разницу между старым мужем и молодым любовником. Он ей во всем признался, и она увидела в этом Божье знамение — подобное могло произойти только по соизволению небес, поэтому начатое сле­дует непременно продолжить. Беседу прерывает появление мессера Нича: он рассыпается в благодарностях великому доктору, а затем оба они вместе с Лукрецией и Состратой отправляются к фра Тимотео — благодетелю семьи. Супруг «знакомит» свою половину с Каллимако и приказывает окружить этого человека всяческим вниманием как лучшего друга дома. Покорная воле мужа Лукреция заявляет, что Каллимако будет их кумом, ибо без его помощи она никогда бы не понесла ребенка. А довольный монах предлагает всей честной компании вознести молитву за удачное завершение доброго дела.
стр. 1 из 1
 1  
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М    Н    О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  



Доска объявлений
Добавить объявление
Все объявления
Агрокарта Французская косметика Купить билет в дельфинарий Утеплення

voc.metromir.ru © 2004-2006
metromir:  metromir.ru  атлас мира  библиотека  игры  мобильный  недвижимость  новости  объявления  программы  рефераты  словари  справочники  ТВ-программа  ТЕКСТЫ ПЕСЕН  Флеш игры  Флеш карты метро мира