Словари :: Энциклопедия зарубежной литературы 17-18 век

#АвторПроизведениеОписание
1Лопе Феликс де Вега Карпьо (Lope Felix de Vega Carpio) 1562-1635Учитель танцев (El maestro de danzar) - Комедия (1593)Альдемаро, молодой дворянин из знатного, но обедневшего рода, приезжает в город Тудела со своим двоюродным братом Рикаредо на свадьбу Фелисьяны, дочери одного из самых известных и богатых го­рожан, и сразу же без памяти влюбляется в сестру новобрачной, Флорелу. Поразившее его неожиданно чувство столь велико, что он наотрез отказывается покинуть Туделу и вернуться в родовой замок Лерин. Несмотря на все увещевания Рикаредо, Альдемаро твердо ре­шает, что он наймется в дом к Альбериго, отцу Фелисьяны и Флорелы, учителем танцев: юноша недавно вернулся из Неаполя, где он так выучился этому искусству, что мог соперничать с итальянцами. Как раз в это время Фелисьяна, ее супруг Тевано, Флорела и Аль­бериго обсуждают только что закончившееся празднество. Оно уда­лось на славу: рыцарский турнир, состязания в силе и ловкости, маскарадное шествие, каждый участник которого проявил чудеса изо­бретательности, и множество других увеселений. Только одно огорча­ет молодых женщин: среди всех развлечений явно недоставало танцев, и они горько сетуют отцу на свое неумение танцевать, упре­кая его, что он не обучил их этому искусству. Альбериго решает тот- [179] час же исправить свою ошибку и нанять им учителя; тут-то и прихо­дит Альдемаро, выдающий себя за учителя танцев. Он очень нравится всем членам семьи, особенно Флореле, которая сразу же в него влюб­ляется. Девушка славится своей красотой — на только что закончив­шемся празднестве многие, в том числе знатный и красивый дворянин Вандалино, сложили свои призы к ее ногам в знак прекло­нения. Вандалино давно влюблен во Флорелу, а на свадьбе ее сестры он осмелился, передавая Флореле футляр со своим призом, вложить в него любовное послание. Теперь юноша надеется получить ответ и, узнав, что Альбериго нанял для дочерей учителя танцев, обращается к нему с просьбой стать посредником между ним и Флорелой. Альде­маро соглашается, надеясь таким образом выяснить, как относится Флорела к страстному поклоннику, и оценить, есть ли у него самого надежда на успех. Выясняется, что счастье Фелисьяны не столь вели­ко, как это могло показаться гостям на ее свадьбе: она не любит своего мужа и вышла за него, лишь повинуясь воле отца. Она явно завидует сестре, в которую влюблен Вандалино, — этот молодой изысканный дворянин очень нравится новобрачной. Узнав, что он ос­мелился передать Флореле вместе с призом любовное послание, Фелисьяна умоляет сестру согласиться на свидание со своим поклонником, а ночью на балкон поговорить с ним выйдет она — тот все равно не знает их голосов и с легкостью примет одну сестру за другую. Со своей стороны Альдемаро решает подглядеть за этим свиданием, чтобы узнать, отвечает ли Флорела на чувства своего поклонника. Он, так же как и Вандалино, обманывается, принимая Фелисьяну, благо­склонно слушающую с балкона страстные признания стоящего внизу Вандалино, за Флорелу. Несчастный Альдемаро не может сдержать своих переживаний и, давая на следующий день Флореле урок танцев, признается ей в любви. К счастью, он неожиданно узнает, что ему платят взаимнос­тью. Флореле становится известно, что Альдемаро принадлежит к знатному роду и что только любовь к ней вынудила его наняться учи­телем танцев. Сама же она признается ему, что на балконе ночью стояла ее сестра, и объясняет, как и почему та там оказалась. Разго­вор молодых людей прерывает приход Фелисьяны, которая успела на­писать любовное послание Вандалино от имени Флорелы, вложив в него свои собственные чувства и желания. Флорела поручает Альдема­ро передать это письмо адресату: теперь юноша в курсе игры, кото­рую ведут сестры, и охотно берется выполнить это поручение. Флорелу несколько беспокоит, что ей неизвестно содержание лю- [180] бовного послания, написанного от ее имени, а Фелисьяна всячески уходит от прямого ответа. Однако Альдемаро сам узнает от Вандалино, что тому назначено ночью свидание в саду. Когда это становится известно Флореле, она возмущена тем, с какой легкостью сестра ста­вит под удар ее честь. Прочитав ответ Вандалино на записку Фелисьяны, Флорела с гневом разрывает его и подменяет другим, в котором Вандалино отказывается прийти на назначенное ему свидание, по­скольку видит в предмете своей страсти будущую жену, а не любов­ницу, и обещает ждать ее, как и в прошлую ночь, под окном. Именно этот ответ Альдемаро и передает Федисьяне, которая в выс­шей степени оскорблена равнодушным тоном послания. Альдемаро же решает вместе с двумя слугами подстеречь Вандалино ночью под окном и проучить его. В свою очередь Тевано, муж Федисьяны, найдя обрывки разорванного Флорелой письма, подозревает, что оно было адресовано его жене, и тоже решает провести ночь в саду, дабы вы­следить незваного гостя. На свидание же в сад ночью выходит Флореда, которая открывает Вандалино правду: она ему никогда не писала, и, скорее всего, над ним подшутила какая-нибудь дуэнья. В ночной темноте Альдемаро, собиравшийся проучить пылкого поклонника Флорелы, принимает Тевано за злоумышленника и едва не ранит его. Между тем оскорбленная Фелисьяна решает объясниться с Ванда­лино, который уверяет, что он никогда не писал Флореле равнодуш­ных посланий и не отказывался от ночных свиданий. Поняв, что за этим обманом стоит Альдемаро, Фелисьяна решает отомстить: она приказывает дворецкому, который не питает особой любви к учите­лю танцев из-за его изысканных манер и потому будет молчать, по­ставить в комнате Альдемаро шкатулку с драгоценностями. Она же пишет от имени сестры послание Вандалино, в котором Флорела якобы подтверждает свое намерение прийти к нему ночью на свида­ние и обещает стать его женой. Фелисьяна проявляет чудеса изобре­тательности, передавая эту записку Вандалино прямо в присутствии Тевано, своего мужа. Оставшись одна, Фелисьяна под каким-то пред­логом просит принести ее драгоценности, и тут обнаруживается их пропажа. Посланный на поиски дворецкий вскоре приносит шкатул­ку с драгоценностями, которая была обнаружена в комнате учителя танцев. Разгневанный хозяин дома Альбериго приказывает слугам отобрать у Альдемаро шпагу и препроводить того в тюрьму. Ловкий Белардо, слуга Альдемаро, сумел ускользнуть. Он бросается на розыс­ки Рикаредо, который вернулся в Туделу, надеясь уговорить своего двоюродного брата вернуться под отчий кров. Прихватив еще одного [181] слугу, Рикаредо и Белардо направляются в дом Альбериго, куда про­никают незамеченными. Тем временем Флорела, чтобы спасти возлюбленного, объясняет своему отцу, что никогда не любила Вандалино и что перехваченное письмо, в котором она назначает тому ночью свидание в саду, под­ложно. Боясь, что если правда выйдет наружу, то Фелисьяна будет опозорена, Альбериго умоляет Флорелу выйти замуж за Вандалино и спасти сестру и всю семью от позора. Однако находчивая Флорела и тут придумывает выход: она подсказывает отцу, как тому следует по­вести себя с Вандалино, и даже Альбериго поражен изобретательнос­тью дочери. Не желая принуждать Флорелу к браку с нелюбимым человеком, он говорит Вандалино, что не мечтает ни о чем ином, как видеть того своим зятем, но безрассудная Флорела решила тайно об­венчаться с учителем танцев и под чужим именем ввести его в дом отца. Потом она передумала, и теперь ее рука свободна — Альбериго с радостью выдаст дочь за Вандалино. Услышанное сильно смущает еще недавно пылко влюбленного юношу: он не хочет позорить свой род браком с женщиной, которая могла повести себя столь недостой­но, не может представить такую женщину матерью своих детей. И Вандалино без колебаний отказывается от чести стать зятем Альбери­го. Пока шло это объяснение, Флорела сняла оковы с сидящего под замком Альдемаро, а проникшие в дом Рикаредо и его спутники едва не схватились на шпагах с Тевано. Альбериго объявляет всем присутствующим, что Вандалино отка­зался от притязаний на руку Флорелы и что, зная о знатности рода, из коего происходит Альдемаро, он с радостью выдаст за того свою дочь. Слуга Альдемаро Белардо получает в жены Лисену, служанку Флорелы, за которой Альбериго дает щедрое приданое, а Фелисьяне не остается ничего иного, как выкинуть из сердца любовь к Вандали­но.
2Лопе Феликс де Вега Карпьо (Lope Felix de Vega Carpio) 1562-1635Дурочка (La dama bоbа) - Комедия (1613)Знатный дворянин Лисео, сопровождаемый слугой Турином, приез­жает из провинции в Мадрид: Лисео ожидает радостное событие — свадьба. Его будущая жена Финея — дочь известного и уважаемого в столице дворянина Октавьо. У Октавьо есть и другая дочь — Ниса, которая славится в округе своим незаурядным умом и образованнос­тью. Финея же слывет, как, к своему огорчению, узнает Лисео, разго­ворившись в трактире, дурочкой, чья неученость и отсутствие каких бы то ни было манер стали в Мадриде притчей во языцех. Заодно Аисео становится известно, что за Финеей дают большое приданое, доставшееся ей по наследству от чудаковатого дядюшки, необыкно­венно любившего именно эту племянницу. За Нисой же нет никако­го приданого. Услышанное несколько обескураживает Лисео, однако отступать он не может и спешит в Мадрид — составить собственное мнение о невесте и, если сведения окажутся верными, отправиться обратно холостым. Тем временем в доме Октавьо уже заждались жениха. Глава се­мейства сетует своему другу Мисено, сколько хлопот доставляют ему обе дочери, каждая на свой манер: одна удручает отца непомерной глупостью, другая — чрезмерной ученостью, которая Октавьо, челове­ку старой закалки, кажется в женщине совершенно излишней. Вмес­те с тем богатое приданое Финеи притягивает к ней женихов, тогда как руки Нисы, несмотря на все ее таланты и красоту, никто не до­бивается. На самом деле в Нису пылко влюблен Лауренсьо, небога­тый дворянин, увлекающийся сочинением стихов. Страсть к ли­тературе и сблизила молодых людей: Ниса платит Лауренсьо полной взаимностью. Но если Ниса преклоняется перед Гелиодором, Вергилием, зачитывается древнегреческой поэзией, то для ее сестры Финеи даже выучить алфавит — непосильная задача. Измучившийся с ней учитель грамоты теряет терпение и отказывается учить чему-либо эту девушку, убежденный, что «не уделил творец мозгов ей ни крупицы». К Нисе приходят молодые люди, чтобы услышать ее мнение о только что сочиненном сонете, а Финея оживляется, лишь когда ее верная служанка Клара, вполне ей под стать по уму и развитию, подробно рассказывает, как окотилась их кошка. Но хотя Лауренсьо и питает искреннее чувство к Нисе и считает ее совершенством, он, будучи человеком знатного рода, но бедным, признает необходимость руководствоваться в своем поведении разу­мом, а не чувством, и, оставив Нису, начинает ухаживать за Финеей. [186] Приняв подобное решение, он тут же переходит в наступление, но его изысканный, полный изящных сравнений слог не только не поко­ряет Финею, он ей непонятен, поскольку эта девушка все слова вос­принимает только в буквальном смысле. Первые попытки не приносят никакого результата, что заставляет юношу пожалеть о принятом решении: Финея никогда не задумывалась над тем, что такое любовь, и, впервые услышав это слово, даже намеревается вы­яснить его смысл у отца. Испуганный Лауренсьо едва успевает ее ос­тановить. Не лучше обстоят дела и у Педро, слуги Лауренсьо, решившего приударить за Кларой. Но если Финея вполне искренна в своем крайнем простодушии, то служанка себе на уме: она прекрас­но видит, каковы истинные намерения Лауренсьо, почему он вдруг стал так обходителен с ее хозяйкой. Наконец приезжает долгожданный Лисео, который, увидев обеих сестер рядом, к неудовольствию Финеи, начинает расточать похвалы красоте Нисы, Финея же при знакомстве с будущим мужем проявля­ет себя с худшей стороны: ее глупость, непонимание и незнание самых простых вещей столь очевидны, что даже отец испытывает за нее неловкость. Лисео же, сразу поняв, какая беда на него может об­рушиться в случае женитьбы, тут же отказывается от намерения свя­зать свою судьбу с подобной дурочкой. Нимало способствует подобному решению и красота Нисы. Проходит месяц. Лисео живет в доме Октавьо на правах жениха Финеи, однако разговоры о свадьбе стихли. Лисео проводит время, ухаживая за Нисой и пытаясь добиться ее любви, но мало преуспева­ет в этом: надменная девушка холодна к нему и продолжает любить Лауренсьо. Тот же, напротив, оказался гораздо удачливее, постепенно завоевав любовь Финеи. И это чувство совершенно преобразило не­давнюю дурочку: проснулись дремавший в ней разум и врожденная тонкость натуры. Порой Финея еще бывает грубовата, но назвать ее дурочкой уже никак нельзя. Ниса мучается ревностью и укоряет Лау­ренсьо за неверность, он же отвергает подобные обвинения и заверя­ет Нису в своей любви. Свидетелем их объяснения становится Лисео: застав Нису наедине с Лауренсьо, он вызывает соперника на дуэль. Но, явившись на место поединка, молодые люди предпочитают пого­ворить начистоту и объединяют свои усилия, составив что-то вроде заговора — Лисео желает заполучить в жены Нису, а Лауренсьо — Финею. Снедаемая ревностью, Ниса гневно упрекает сестру, что та поку­шается на ее Лауренсьо, и требует вернуть неверного возлюбленного, оставив себе Лисео. Однако Финея уже успела полюбить Лауренсьо и [187] жестоко страдает, видя его рядом с сестрой. Она простодушно рас­сказывает о своих мучениях Лауренсьо, и тот уверяет, что помочь может только одно средство: надо при свидетелях — а они оказыва­ются поблизости — объявить о согласии стать законной женой Лау­ренсьо. И в присутствии друзей молодого человека — Дуардо и Фенисо — Финея тут же радостно следует этому совету. Между тем Лисео после объяснения с Лауренсьо с еще большим усердием пыта­ется добиться благосклонности Нисы и открыто признается ей, что он совершенно не намерен жениться на Финее. Но даже после тако­го признания Ниса продолжает с возмущением отвергать его притя­зания. Финея же меняется день ото дня. Она и сама не узнает себя и объясняет свое преображение любовью: она стала чувствовать тоньше, в ней проснулась любознательность. Перемену заметили и все окру­жающие: в городе только и говорят что о новой Финее. Устав безус­пешно добиваться любви Нисы, Лисео решает вернуться к Финее, поскольку Ниса открыто ему призналась, что любит Лауренсьо, с ко­торым, на ее взгляд, никто не может сравниться ни умом, ни образо­ванностью, ни доблестью. О решении Лисео сразу же — через слугу — становится известно Лауренсьо. Эта новость его обескураживает: он успел искренне полю­бить Финею, и мысль о возможности потерять ее заставляет юношу страдать. Финея находит выход: она собирается прикинуться преж­ней дурочкой Финеей, над которой все насмехались, с тем чтобы Лисео снова от нее отказался. Ей это вполне удается, и она с легкос­тью вводит в заблуждение и Лисео, и Нису, и своего отца. Но ревни­вые сомнения все-таки не покидают Нису, и она просит отца запретить Лауренсьо бывать в их доме, что тот с удовольствием и вы­полняет: его раздражает страсть молодого человека к сочинительству стихов. Против ожидания, Лауренсьо не обижается и выряжает пол­ную готовность покинуть дом Октавьо, но при условии, что этот дом вместе с ним покинет и его нареченная. Он объясняет изумленному Октавьо, что уже два месяца, как они с Финеей помолвлены, и про­сит своих друзей это подтвердить. Взбешенный Октавьо отказывается признать эту помолвку, и тогда Финея придумывает спрятать Лаурен­сьо на чердаке. Октавьо же во избежание каких-либо еще неожидан­ностей приказывает Финее скрыться с глаз, пока в доме остается еще хотя бы один мужчина. В качестве убежища девушка выбирает чер­дак, на что Октавьо тут же соглашается. Затем он самым решительным образом объясняется с Лисео, на­стаивая на скорейшей свадьбе с Финеей: в городе и так уже пересуды из-за того, что молодой человек третий месяц живет в доме, не буду- [188] чи мужем ни одной из дочерей хозяина. Лисео отказывается женить­ся на Финее и просит Октавьо отдать за него Нису. Но ее рука уже обещана Дуардо, сыну Мисено, друга Октавьо, и разгневанный отец дает Лисео срок до следующего дня, чтобы решить: женится он на финее или навсегда покинет их дом. Тут же находится новый пре­тендент на руку Финеи, и той приходится снова прикинуться дуроч­кой и, сославшись на волю отца, уйти на чердак. А тем временем Селья, служанка Нисы, выслеживает на кухне Клару, собиравшую в корзину большое количество снеди, и, прокрав­шись за ней к чердаку, видит сквозь щель финею, Клару и двух муж­чин. Октавьо бросается туда, чтобы выяснить, кто покрыл позором его дом. Лауренсьо говорит в свое оправдание, что он находился на чердаке со своей женой, а финея — что она выполняла распоряже­ние отца. Октавьо вынужден признать выбор «хитроумной дурехи», как он называет свою дочь, против желаний которой он идти не хочет, и отдать ее руку Лауренсьо. Воспользовавшись подходящей ми­нутой, Лисео еще раз просит руки Нисы — и получает согласие отца. Не остаются забыты и слуги: Педро, слуга Лауренсьо, получает в жены Клару, а Турин, слуга Лисео, — Селью, Этим, ко всеобщему удовольствию, и заканчивается пьеса.
3Лопе Феликс де Вега Карпьо (Lope Felix de Vega Carpio) 1562-1635Собака на сене (El perro del hortelano) - Комедия (1613-1618)Диана, графиня де Бельфор, поздно вечером войдя в залу своего неа­политанского дворца, застает там двух закутанных в плащи мужчин, которые при ее появлении поспешно скрываются. Заинтригованная и разгневанная, Диана велит позвать дворецкого, но тот оправдывает свою неосведомленность тем, что рано лег спать. Тут возвращается один из слуг, Фабьо, которого Диана посылала вдогонку за виновни­ками переполоха, и сообщает, что видел одного из незваных гостей, когда тот, сбегая по лестнице, запустил в светильник шляпой. Диана подозревает, что то был один из ее отвергнутых поклонников, подку­пивший прислугу, и, боясь огласки, которая, согласно нравам XVII в., навлекла бы на ее дом дурную славу, велит немедленно разбудить и прислать к ней всех женщин. После строгого допроса, учиненного ка­меристкам, крайне недовольным происходящим, но скрывающим свои чувства, графине удается выяснить, что таинственный посети- [189] тель — ее секретарь Теодоро, влюбленный в камеристку Марселу и приходивший к ней на свидание. Хотя Марсела и опасается гнева хо­зяйки, она признается, что любит Теодоро, и под нажимом графини пересказывает некоторые из комплиментов, которыми ее дарит воз­любленный. Узнав, что Марсела и Теодоро не прочь пожениться, Диана предлагает помочь молодым людям, поскольку к Марселе она очень привязана, а Теодоро вырос в доме графини и она о нем само­го высокого мнения. Однако, оставшись одна, Диана вынуждена при­знаться самой себе, что красота, ум и обходительность Теодоро ей небезразличны и, будь он знатного рода, она бы не устояла перед до­стоинствами молодого человека. Диана старается подавить в себе не­добрые завистливые чувства, однако мечты о Теодоро уже поселились в ее сердце. Тем временем Теодоро и его верный слуга Тристан обсуждают со­бытия прошедшей ночи. Перепуганный секретарь боится быть из­гнанным из дома за свой роман с камеристкой, и Тристан подает ему мудрый совет забыть возлюбленную: делясь собственным житейским опытом, он предлагает хозяину почаще думать о ее недостатках. Од­нако Теодоро решительно не видит в Марселе каких-либо изъянов. В этот момент входит Диана и обращается к Теодоро с просьбой соста­вить черновик письма для одной ее подруги, предлагая в качестве об­разца несколько строк, набросанных самой графиней. Смысл послания состоит в размышлениях о том, можно ли / «зажечься страстью, / видя страсть чужую, / и ревновать, / еще не полюбив». Графиня рассказывает Теодоро историю взаимоотношений своей по­други с этим человеком, в которой легко угадываются ее отношения со своим секретарем. Пока Теодоро сочиняет свой вариант письма, Диана старается вы­ведать у Тристана, как проводит свободное время его хозяин, кем и насколько тот увлечен. Разговор этот прерывает приход маркиза Рикардо, давнего воздыхателя графини, тщетно добивающегося ее руки. Но и на сей раз очаровательная графиня ловко уходит от прямого от­вета, сославшись на затруднительность выбора между маркизом Рикардо и графом Федерико, другим своим верным поклонником. Тем временем Теодоро сочинил любовное послание для вымышленной по­други графини, которое, на взгляд Дианы, гораздо удачнее ее собст­венного варианта. Сравнивая их, графиня проявляет несвойственную ей пылкось, и это наводит Теодоро на мысль, что Диана влюблена в него. Оставшись один, он некоторое время терзается сомнениями, но постепенно проникается уверенностью в том, что является предме­том страсти своей хозяйки, и уже готов ответить на нее, но тут появ- [190] ляется Марсела, радостно сообщающая своему возлюбленному, что графиня обещала их поженить. Иллюзии Теодоро вмиг рассыпаются. Неожиданно вошедшая Диана застает Марселу и Теодоро в объятиях друг друга, но в ответ на благодарность молодого человека за велико­душное решение пойти навстречу чувству двух любящих графиня раз­драженно приказывает камеристке побыть взаперти, чтобы не подавать дурного примера другим служанкам. Оставшись наедине с Теодоро, Диана спрашивает своего секретаря, действительно ли он намерен жениться, и, услышав, что главное для него — угождать же­ланиям графини и что он вполне мог бы обойтись без Марселы, от­четливо дает понять Теодоро, что она его любит и что лишь сословные предрассудки мешают соединению их судеб. Мечты заносят Теодоро высоко: он уже видит себя мужем графи­ни, и любовная записка Марселы не просто оставляет его равнодуш­ным, а вызывает раздражение. Особенно задевает молодого человека, что недавняя возлюбленная называет его «своим супругом». Это раз­дражение обрушивается на саму Марселу, которой удалось покинуть ее импровизированную темницу. Между недавними влюбленными происходит бурное объяснение, за которым следует полный раз­рыв — излишне говорить, что его инициатором становится Теодоро. В отместку уязвленная Марсела начинает заигрывать с Фабьо, всячес­ки понося при этом Теодоро. Тем временем граф Федерико, дальний родственник Дианы, доби­вается ее благосклонности с настойчивостью не меньшей, чем маркиз Рикардо. Встретившись у входа в храм, куда вошла Диана, оба возды­хателя решают напрямик спросить прекрасную графиню, кого из них двоих она предпочитает видеть своим мужем. Однако графиня ловко уходит от ответа, снова оставляя своих поклонников в неопределен­ности. Впрочем, она обращается к Теодоро за советом, кого из двоих ей следует предпочесть. На самом деле это, конечно, не более чем уловка, с помощью которой Диана, не связывая себя конкретными словами и обещаниями, хочет еще раз дать понять молодому челове­ку, сколь пылко он ею любим. Раздраженная почтительностью своего секретаря, не решающегося быть с ней полностью откровенным и страшащегося открыть ей свои чувства, Диана приказывает объявить, что выходит замуж за маркиза Рикардо. Теодоро, услышав об этом, тут же предпринимает попытку помириться с Марселой. Но обида девушки слишком велика, и Марсела не может простить бывшего возлюбленного, хотя продолжает любить его. Вмешательство Триста­на, слуги и поверенного Теодоро, помогает преодолеть эту прегра­ду — молодые люди мирятся. Этому немало способствует то, с какой [191] горячностью отвергает Теодоро все ревнивые обвинения Марселю и как непочтительно отзывается он о графине Диане, которая, никем не замеченная, безмолвно присутствует при этой сцене. Возмущенная вероломством Теодоро, графиня, выйдя из своего укрытия, диктует секретарю письмо, смысл которого совершенно прозрачен: это рез­кий упрек простому человеку, заслужившему любовь знатной дамы и не сумевшему ее оценить. Это недвусмысленное послание снова дает Теодоро повод отказаться от любви Марселы: он на ходу выдумывает, | что графиня решила выдать свою камеристку за Фабьо. И хотя обиде Марселы нет предела, смышленая девушка понимает, что все проис­ходящее — следствие перемен в настроениях графини, которая и сама не решается насладиться любовью Теодоро, поскольку он чело­век простой, а она знатная дама, и не хочет уступить его Марселе. Тем временем появляется маркиз Рикардо, счастливый тем, что скоро сможет назвать Диану своей женой, однако графиня тут же охлажда­ет восторги пылкого жениха, объясняя, что произошло недоразуме­ние: слуги просто неверно истолковали ее теплые слова в адрес маркиза. И снова, в который раз, между Дианой и ее секретарем происходит полное недомолвок объяснение, во время которого гра­финя резко указывает своему секретарю на разделяющую их про­пасть. Тогда Теодоро говорит, что обожает Марселу, за что туг же получает пощечину. Случайным свидетелем этой сцены становится граф Федерико, ко­торый за яростью Дианы угадывает совсем другое чувство. Граф по­свящает в свое открытие маркиза Рикардо, и они замысливают найти наемного убийцу, чтобы избавиться от Теодоро. Выбор их- падает на Тристана, слугу Теодоро, который за большое вознаграждение обещает избавить графа и маркиза от счастливого соперника. Узнав о подобном замысле, Теодоро решает уехать в Испанию, дабы спасти свою жизнь и вдали излечиться от любви к Диане. Графиня одобряет это решение, проклиная со слезами сословные предрассудки, .которые мешают ей соединить жизнь с любимым человеком. Выход из положения находит Тристан. Узнав, что у одного из знатных людей города, графа Лудовико, двадцать лет назад пропал сын по имени Теодоро — он был послан на Мальту, но оказался в плену у мавров, — ловкий слуга решает выдать своего хозяина за ис­чезнувшего сына графа Лудовико. Переодевшись греком, он проника­ет под видом купца в дом графа — счастью престарелого Лудовико нет предела. Он тут же бросается в дом графини Дианы, чтобы об­нять Теодоро, в котором без всяких колебаний тут же признает свое­го сына; Диана же счастлива всем объявить о своей любви. И хотя [192] Теодоро честно признается графине, что своим неожиданным воз­вышением он обязан ловкости Тристана, Диана отказывается вос­пользоваться благородством Теодоро и тверда в своем намерении стать его женой. Счастью графа Лудовико нет предела: он не только нашел сына, но обрел и дочь. Марсела получает хорошее приданое, ее выдают за Фабьо. Не остается забытым и Тристан: Диана обещает ему свою дружбу и покровительство, если он сохранит тайну воз­вышения Теодоро, сама же она больше никогда не будет собакой на сене.
4Лопе Феликс де Вега Карпьо (Lope Felix de Vega Carpio) 1562-1635Валенсианская вдова (La viuda valenciana) - Комедия (1621)Леонарда, молодая вдова, верна памяти своего покойного мужа. Целые дни она проводит в молитвах и чтении благочестивых книг, не допуская к себе никого из воздыхателей и искателей ее руки. Их не­мало: красота Леонарды славится по всей Валенсии не меньше, чем ее неприступность и надменность. Родственник молодой женщины, Лусенсьо, прилагает усилия к тому, чтобы уговорить Леонарду выйти вторично замуж, тем более что в достойных женихах нет недостатка. Но та с негодованием отказывается. Не убеждают ее и доводы Лусенсьо, утверждающего, что, даже если бы Леонарда решила посвятить всю оставшуюся жизнь памяти мужа, люди никогда этому не пове­рят и начнут говорить, что вдовушка отличает своей благосклоннос­тью кого-нибудь из слуг. Среди наиболее верных и настойчивых поклонников вдовы выде­ляются трое — Огон, Валерьо и Лисандро, каждый из которых зна­тен, богат и хорош собой. Они не ищут ничего, кроме любви молодой женщины, но их терзания оставляют Леонарду равнодуш­ной. Каждый из этих молодых людей пытался сломить упорство жен­щины, проводя ночи под ее окнами, но они решают продолжать добиваться внимания Леонарды. А Леонарда, решительно отвергаю­щая всех поклонников, вдруг встречает в церкви незнакомого юношу, в которого сразу безумно влюбляется. Женщина тут же забывает о своих благих намерениях остаться верной памяти мужа и посылает своего слугу Урбана выяснить имя и адрес незнакомца. Выдав себя за представителя одного из религиозных братств, вербующих сторонни- [193] ков, Урбан без труда выполняет это поручение и тут же получает сле­дующее: отправиться к Камило — так зовут юношу, — предвари­тельно переодевшись в диковинный наряд и запасясь маской, дабы сказать, что по нему вздыхает знатная сеньора, которая хочет остать­ся неузнанной. Затем следует назначить молодому человеку свидание ночью у Королевского моста и, надев ему на голову клобук — чтобы не разглядел дороги, — привести к Леонарде, которая примет гостя в полумраке. Такая изобретательность, подсказанная любовью, вызыва­ет изумление не только у самой Леонарды, но и у ее слуг, Урбана и преданной Марты. Урбан отправляется выполнять щекотливое поручение. Поначалу Камило обескуражен таинственностью и сильно сомневается, прини­мать ли подобное приглашение. Но Урбану удается убедить молодого человека, что, несмотря на темноту — а само собой разумеется, что свидание будет проходить в полной темноте, — звук голоса таинст­венной незнакомки, прикосновение ее руки помогут Камило понять, насколько красива дама, чей покой он смутил. Камило сдается перед натиском и доводами Урбана и обещает прийти в назначенный час к Королевскому мосту. Тем временем Леонарда и Марта ведут приготовления к ночному свиданию, тщательно занавешивая все окна тяжелыми занавесями, украшая комнату бархатом и коврами. Леонарда сильно беспокоится: не передумает ли в последнюю минуту Камило, ведь такой красивый мужнина должен быть избалован женской любовью, и к тому же ему может показаться унизительным, что его ведут на свидание тайком, как вора. Но в назначенный час Камило приходит к Королевскому мосту, где его уже поджидает Урбан. Надев на молодого человека клобук, слуга ведет его, как слепого, к дому своей хозяйки. По дороге им встречается Огон, добивающийся благосклонности прекрасной вдовы, но Урбан проявляет находчивость и выдает Камило за пьяно­го, которого надо, как ребенка, вести за руку. Оказавшись в комнате Леонарды, Камило умоляет незнакомку за­жечь свет; та поначалу неумолима, но потом сдается перед изыскан­ностью речей Камило и велит принести огня — тут ночной гость с изумлением обнаруживает, что все присутствующие — Леонарда, Марта, Урбан — в масках. Однако теперь он может оценить изяще­ство фигуры Леонарды, пышность ее наряда, изысканность убранства комнаты. Объяснив, что она женщина «совсем особенного склада», Леонарда умоляет своего гостя принять ее правила игры — узнав его поближе, она не будет такой скрытной. Но если изысканность манер [194] Камило, изящество его речей производят на Леонарду большое впе­чатление, то Урбану этот человек решительно не нравится по той же самой причине: молодой человек кажется слуге слишком женствен­ным и утонченным. Поскольку Камило неизвестно имя его прекрас­ной дамы, он придумывает ей, а заодно и всем присутствующим имена. Так Леонарда становится Дианой, Марта — Иридой, а Урбан — Меркурием. В таких разговорах время пролетает незамет­но, начинает светать, и, надев на гостя клобук, Урбан провожает его до Королевского моста. Той же ночью у дверей прекрасной вдовы снова сталкиваются за­кутанные в плащи Отон, Валерьо и Лисандро. Всех их гложет одна и та же мысль: если Леонарда так неприступна, тому должно быть какое-то объяснение, и, вне всяких сомнений, если вдовушка не за­мечена в любовных похождениях, значит, она прячет возлюбленного у себя в доме. Молодые люди решают, что таким возлюбленным может быть только Урбан, и принимают решение подстеречь того и убить. Проходит время; свидания Камило и Леонарды продолжаются. Женщина по-прежнему скрывает от него свое подлинное имя, но, несмотря на это, несмотря даже на то, что все свидания проходят в полумраке, Камило страстно влюбляется в эту женщину. Об этом он рассказывает на загородной прогулке своему слуге Флоро. Тут невда­леке останавливается коляска, с которой сходит Леонарда. Ее сопро­вождает верная Марта. Камило и Флоро по достоинству оценивают красоту вдовы; Камило расточает любезности Леонарде, но признает­ся ей, что страстно влюблен в женщину, лица которой никогда не видел, и решительно отвергает даже предположение Леонарды, что он мог бы забыть о своей любви ради кого-нибудь еще. Когда Лео­нарда уходит, Флоро упрекает своего хозяина, что тот остался равно­душен к прелестям женщины, но Камило весьма пренебрежительно отзывается о красоте Леонарды. В этот момент вбегает Урбан, пре­следуемый Валерьо, Огоном и Лисандро. Камило заступается за него и спасает слугу Леонарды, не подозревая, что это и есть его ежевечер­ний провожатый. До того как Камило встретил Леонарду, он был влюблен в Селью, которая не может пережить измены и продолжает преследовать юношу своей любовью. Она подстерегает его на улице и, осыпая уп­реками в неблагодарности, умоляет вернуться к ней. Камило пытает­ся отделаться от назойливой женщины, но тут невдалеке показываются Леонарда с Мартой. Наблюдая эту сцену, смысл кото- [195] рой понятен и без слов, вдова испытывает жгучие муки ревности. Она находит возможность заговорить с молодым человеком, когда он остается один, но тот, желая отделаться от нее, начинает расточать ей комплименты и даже говорит, что готов ради нее забыть свою Диану, лица которой он даже не видел. Леонарда потрясена предательством Камило и решает этой же ночью порвать с ним. Тем временем Лусенсьо, чувствующий ответственность за судьбу Леонарды, хотя ее упорное нежелание выйти вторично замуж и представляется ему ханжеством, не оставляет надежды подыскать же­ниха для молодой вдовы. Он получает письмо из Мадрида от своего друга, в котором тот сообщает, что нашел мужа для Леонарды, живо­писуя возможного претендента самыми радужными красками. Пись­мо это привозит в Валенсию Росано, которому поручено приложить все усилия к тому, чтобы уговорить Леонарду согласиться. Вдвоем они отправляются к Леонарде, которую находят крайне раздосадованной поведением Камило. И в этом состоянии молодая вдова почти сразу дает согласие отдать свои руку и сердце мадридскому жениху: она хочет уехать из Валенсии, чтобы забыть неверного Камило. Обрадо­ванный Росано, оставив замешкавшегося Лусенсьо, выходит из дома, чтобы поскорее сообщить эту новость в Мадрид, и сталкивается с Огоном, Валерьо и Лисандро, поджидающими Урбана. Если утром того спасло заступничество Камило, то теперь поклонники твердо ре­шили разделаться с тем, кого считают своим счастливым соперником. Приняв Росано за Урбана, они тяжело ранят молодого человека. А живой и невредимый Урбан, посланный к Королевскому мосту, возвращается к Леонарде с плохой вестью: по дороге они с Камило встретили альгвасила, которому были вынуждены назвать свои имена. Леонарда, поняв, что теперь, узнав слугу, Камило с легкостью узнает и его госпожу, приказывает Урбану сделать вид, что он уже год слу­жит у ее кузины. Она решительно отвергает робкие возражения слуги о том, что подобным образом они бросят тень на другую жен­щину, — когда речь идет о ее чести, Леонарда не остановится ни перед чем. На следующее же утро Камило и Флоро встречают в церкви Урба­на, который сопровождает старую и уродливую кузину Леонарды. Он никак не может поверить своим глазам и потрясен, что так обманул­ся. В запальчивости Камило тут же пишет письмо, где отказывается от своей возлюбленной, насмешливо упрекая, что она ввела его в за­блуждение, пользуясь полумраком. Излишне говорить, что Урбан передает это письмо Леонарде. Разгневанная легкостью, с которой Камило спутал ее с кузиной- [196] старухой, вдова заставляет Марту переодеться в мужское платье и привести к ней Камило. Тот, после послания Леонарды, в котором она упрекает его за легковерие, соглашается еще на одно свидание. Но теперь Камило решает быть умней и приказывает Флоро пригото­вить фонарь с зажженной внутри свечой. Оказавшись у Леонарды, он освещает комнату — и узнает в своей даме сердца вдову, с которой недавно разговаривал. На шум прибегает Аусенсьо, который пришел поделиться беспокойством по поводу здоровья Росано и поэтому в столь поздний час находится в доме. Он выхватывает шпагу, но Леонарда признается, что давно любит Камило и решила связать свою судьбу с ним. Обрадованный Лусенсьо тут же объявляет новость людям, сбежавшимся на крики Урбана, и на следующий же день ре­шено сыграть свадьбу — таков счастливый финал пьесы.
5Лопе Феликс де Вега Карпьо (Lope Felix de Vega Carpio) 1562-1635Фуэнте Овехуна (Fuente Ovejwia) - Драма (1612—1613. опубл. 1619)Командор ордена Калатравы, Фернан Гомес де Гусман, приезжает в Альмагро к магистру ордена, дону Родриго Тельесу Хирону. Магистр юн годами и лишь недавно унаследовал этот высокий пост от своего отца. Поэтому командор, увенчанный боевой славой, относится к [182] нему с некоторым недоверием и надменностью, но вынужден соблю­дать приличествующую случаю почтительность. Командор приехал к магистру поведать о распре, характерной для Испании XV в. После смерти кастильского короля дона Энрике на корону притязают ко­роль Альфонсо Португальский — именно его права считают бесспор­ными родные командора и его сторонники, — а также — через Исавеллу, свою жену, — дон Фернандо, принц Арагонский. Коман­дор настойчиво советует магистру немедленно объявить сбор рыцарей ордена Калатравы и с боем взять Сьюдад-Реаль, который лежит на границе Андалусии и Кастилии и который король Кастилии считает своим владением. Командор предлагает магистру своих солдат: их не очень много, зато они воинственны, а в селении под названием Фуэнте Овехуна, где обосновался командор, люди способны лишь пасти скот, но никак не могут воевать. Магистр обещает немедленно со­брать войско и проучить неприятеля. В Фуэнте Овехуне крестьяне ждут не дождутся отъезда командора: он не пользуется их доверием, главным образом из-за того, что пре­следует девушек и красивых женщин — одних прельщают его любов­ные заверения, других пугают угрозы и возможная месть командора в случае их строптивости. Так, его последнее увлечение — дочь алькаль­да Фуэнте Овехуны, Лауренсья, и он не дает девушке прохода. Но Аауренсья любит Фрондосо, простого крестьянина, и отвергает бога­тые подарки командора, которые тот посылает ей со своими слугами Ортуньо и Флоресом, обычно помогающими господину добиваться благосклонности крестьянок. Битва за Сьюдад-Реаль заканчивается сокрушительной победой ма­гистра ордена Кадатравы: он сломил оборону города, обезглавил всех мятежников из знати, а простых людей приказал отхлестать плетьми, Магистр остается в городе, а командор со своими солдатами возвра­щается в Фуэнте Овехуну, где крестьяне поют здравицу в его честь, алькальд приветствует от имени всех жителей, а к дому командора подъезжают повозки, доверху нагруженные глиняной посудой, кура­ми, солониной, овечьими шкурами. Однако командору нужно не это — ему нужны Лауренсья и ее подруга Паскуала, поэтому Фер­нандо с Ортуньо пытаются то хитростью, то силой заставить девушек войти в дом командора, но те не так просты. Вскоре после возвращения из военного похода командор, отпра­вившись на охоту, встречает в безлюдном месте у ручья Лауренсью. У девушки там свидание с Фрондосо, но, увидев командора, она умоля­ет юношу спрятаться в кустах. Командор же, уверенный, что они с Лауренсьей вдвоем, ведет себя очень решительно и, отложив в сторо- [183] ну самострел, намерен любой ценой добиться своей цели. Выскочив­ший из укрытия Фрондссо хватает самострел и заставляет командора отступить под угрозой оружия, а сам убегает. Командор потрясен ис­пытанным унижением и клянется жестоко отомстить. О случив­шемся тут же становится известно всему селению, радостно встречающему известие о том, что командор был вынужден отсту­пить перед простым крестьянином. Командор же является к Эстевану, алькальду и отцу Лауренсьи, с требованием прислать к нему дочь. Эстеван, поддержанный всеми крестьянами, с большим достоинством объясняет, что у простых людей тоже есть своя честь и не надо ее за­девать. Тем временем к королю Кастилии дону Фернандо и к королеве донье Исавели приходят два члена городского совета Сьюдад-Реаля и, рассказав о том, какие бесчинства творили магистр и командор орде­на Калатравы, умоляют короля о защите. Они же говорят королю, что в городе остался только магистр, а командор со своими людьми отправился в Фуэнте Овехуну, где обычно живет и где, по слухам, правит с небывалым произволом. Дон Фернандо тут же принимает решение направить в Сьюдад-Реаль два полка под предводительством магистра ордена Сантьяго, чтобы совладать с бунтовщиками. Поход этот заканчивается полным успехом: город осажден, и магистр орде­на Калатравы нуждается в немедленной помощи. Об этом командору сообщает гонец — только его появление спасает жителей Фуэнте Овехуны от немедленной расправы и мести командора. Однако он не прочь прихватить в поход для забавы красавицу Хасинту и приказы­вает своим людям исполосовать вступившемуся за нее Менго спину плетьми. Пока командор отсутствует, Лауренсья и Фрондосо решают поже­ниться — к радости своих родителей и всего селения, давно ожидав­шего этого события. В разгар свадьбы и всеобщего веселья возвращается командор: раздраженный военной неудачей и помня о своей обиде на жителей селения, он приказывает схватить Фрондосо и отвести его в тюрьму. Берут под стражу и Лауренсью, осмелившую­ся поднять голос в защиту жениха. Жители селения собираются на сход, и мнения разделяются: одни готовы хоть сейчас идти к дому командора и расправиться с жестоким правителем, другие предпочи­тают трусливо молчать. В разгар спора прибегает Лауренсья. Вид ее ужасен: волосы растрепанны, сама вся в кровоподтеках. Взволнован­ный рассказ девушки об унижениях и пытках, которым она подвер­галась, о том, что Фрондосо вот-вот будет убит, производит на собравшихся сильнейшее впечатление. Последний довод Лауренсьи — [184] если в селении нет мужчин, то женщины сумеют сами отстоять свою честь, — решает дело: все селение кидается на штурм дома командо­ра. Тот сначала не верит, что жители Фуэнте Овехуны могли взбунто­ваться, потом, осознав, что это правда, решает выпустить Фрондосо. Но это уже не может ничего изменить в судьбе командора: чаша на­родного терпения переполнилась. Убит, буквально растерзан толпой на куски сам командор, не поздоровилось и его верным слугам. Лишь Флоресу удается чудом спастись, и, полуживой, он ищет за­щиты у дона Фернандо, короля Кастилии, представляя все случившее­ся бунтом крестьян против власти. При этом он, не говорит королю, что жители Фуэнте Овехуны хотят, чтобы ими владел сам король, и поэтому прибили над домом командора герб дона Фернандо. Король обещает, что расплата не замедлит последовать; об этом же его про­сит и магистр ордена Калатравы, приехавший к королю Кастилии с повинной головой и обещающий впредь быть ему верным вассалом. Дон Фернандо отправляет в Фуэнте Овехуну судью (покарать винов­ных) и капитана, которому следует обеспечить порядок. В селении, хотя и поют здравицу в честь кастильских королей дона Фернандо и доньи Исавелы, все же понимают, что монархи будут пристально разбираться в том, что случилось в Фуэнте Овехуне. Поэтому крестьяне решают принять меры предосторожности и дого­вариваются на все вопросы о том, кто убил командора, отвечать: «Фу­энте Овехуна». Они даже устраивают нечто вроде репетиции, после которой алькальд успокаивается: к приезду королевского судьи все го­тово. Судья допрашивает крестьян с большей строгостью, чем ожида­лось; те, кто представляются ему зачинщиками, брошены в тюрьму; пощады нет ни женщинам, ни детям, ни старикам. Чтобы установить истину, он применяет самые жестокие пытки, включая дыбу. Но все как один на вопрос о том, кто повинен в смерти командора, отвеча­ют: «Фуэнте Овехуна». И судья вынужден вернуться к королю с до­кладом: он использовал все средства, пытал триста человек, но не нашел ни одной улики. Чтобы подтвердить справедливость его слов, жители селения сами пришли к королю. Они рассказывают ему об издевательствах и унижениях, что терпели от командора, и заверяют короля и королеву в своей преданности — Фуэнте Овехуна хочет жить, подчиняясь лишь власти королей Кастилии, их справедливому суду. Король, выслушав крестьян, выносит свой приговор: раз нет улик, людей следует простить, а село пусть останется за ним, пока не найдется другой командор, чтобы владеть Фуэнте Овехуной.
6Лоренс Стерн (Laurens Steme) 1713-1768Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена (The life and Opinions of Tristram Shandy, Gentleman) Роман (1760-1767)В начале повествования рассказчик предупреждает читателя, что в своих заметках не будет придерживаться никаких правил создания литературного произведения, не будет соблюдать законы жанра и придерживаться хронологии. Тристрам Шенди появился на свет пятого ноября 1718 г., но зло­ключения его, по собственному его утверждению, начались ровно де­вять месяцев назад, во время зачатия, так как матушка, знающая о необыкновенной пунктуальности отца, в самый неподходящий мо­мент осведомилась, не забыл ли он завести часы. Герой горько сожа­леет, что родился «на нашей шелудивой и злосчастной земле», а не на Луне или, скажем, на Венере. Трисграм подробно рассказывает о своей семье, утверждая, что все Шенди чудаковаты. Много страниц он посвящает своему дяде Тоби, неутомимому вояке, странностям которого положило начало ранение в пах, полученное им при осаде Намюра. Этот джентльмен четыре года не мог оправиться от своей раны. Он раздобыл карту Намюра и, не вставая с постели, разыгры­вал все перипетии роковой для него битвы. Его слуга Трим, бывший [116] капрал, предложил хозяину отправиться в деревню, где тот владел не­сколькими акрами земли, и на местности возвести все фортификаци­онные сооружения, при наличии которых дядюшкино увлечение получило бы более широкие возможности. Шенди описывает историю своего появления на свет, обращаясь при этом к брачному контракту своей матери, по условиям которого ребенок непременно должен родиться в деревне, в поместье Шендихолл, а не в Лондоне, где помощь роженице могли бы оказать опыт­ные врачи. Это сыграло большую роль в жизни Тристрама и, в частности, отразилось на форме его носа. На всякий случай отец бу­дущего ребенка приглашает к жене деревенского доктора Слона. Пока происходят роды, трое мужчин — отец Шенди Вильям, дядя Тоби и доктор сидят внизу у камина и рассуждают на самые различ­ные темы. Оставляя джентльменов беседовать, рассказчик снова пере­ходит к описанию чудачеств членов его семейства. Отец его придерживался необычайных и эксцентричных взглядов на десятки вещей. Например, испытывал пристрастие к некоторым христиан­ским именам при полном неприятии других. Особенно ненавистным для него было имя Тристрам. Озаботившись предстоящим рождени­ем своего отпрыска, почтенный джентльмен внимательно изучил ли­тературу по родовспоможению и убедился в том, что при обычном способе появления на свет страдает мозжечок ребенка, а именно в нем, по его мнению, расположен «главный сенсорий или главная квартира души». Таким образом, он видит наилучший выход в кеса­ревом сечении, приводя в пример Юлия Цезаря, Сципиона Африкан­ского и других выдающихся деятелей. Жена его, однако, придерживалась другого мнения. Доктор Слоп послал слугу Обадию за медицинскими инструмента­ми, но тот, боясь их растерять по дороге, так крепко завязал мешок, что, когда они понадобились и мешок был наконец развяан, в сума­тохе акушерские щипцы были наложены на руку дяди Тоби, а его брат порадовался, что первый опыт был произведен не на головке его ребенка. Отвлекаясь от описания многотрудного своего рождения, Шенди возвращается к дядюшке Тоби и укреплениям, возведенным вместе с капралом Тримом в деревне. Гуляя со своей подружкой и показывая ей эти замечательные сооружения, Трим оступился и, потянув за собой Бригитту, всей тяжестью упал на подъемный мост, который тут же развалился на куски. Целыми днями дядюшка размышляет над конструкцией нового моста. И когда Трим вошел в комнату и сказал, что доктор Слип занят на кухне изготовлением моста, дядя [117] Тоби вообразил, что речь идет о разрушенном военном объекте. Ка­ково же было горе Вильяма Шенди, когда выяснилось, что это «мост» для носа новорожденного, которому доктор своими инструментами расплющил его в лепешку. В связи с этим Шенди размышляет о раз­мерах носов, так как догмат о преимуществе длинных носов перед короткими укоренялся в их семействе на протяжении трех поколе­ний. Отец Шенди читает классических авторов, упоминающих о носах. Здесь же приводится переведенная им повесть Слокенбергия. В ней рассказывается о том, как в Страсбург однажды прибыл на муле незнакомец, поразивший всех размерами своего носа. Горожане спорят о том, из чего он сделан, и стремятся дотронуться до него. Незнакомец сообщает, что побывал на Мысе Носов и раздобыл там один из самых выдающихся экземпляров, какие когда-либо достава­лись человеку. Когда же поднявшаяся в городе суматоха закончилась и все улеглись в свои постели, царица Маб взяла нос чужеземца и разделила его на всех жителей Страсбурга, в результате чего Эльзас и стал владением Франции. Семейство Шенди, боясь, что новорожденный отдаст Богу душу, спешит его окрестить. Отец выбирает для него имя Трисмегист. Но служанка, несущая ребенка к священнику, забывает такое трудное слово, и ребенка по ошибке нарекают Тристрамом. Отец в неописуе­мом горе: как известно, это имя было особенно ненавистно для него. Вместе с братом и священником он едет к некоему Дидию, авторите­ту в области церковного права, чтобы посоветоваться, нельзя ли изме­нить ситуацию. Священнослужители спорят между собой, но в конце концов приходят к выводу, что это невозможно. Герой получает письмо о смерти своего старшего брата Бобби. Он размышляет о том, как переживали смерть своих детей разные исто­рические личности. Когда Марк Туллий Цицерон потерял дочь, он горько оплакивал ее, но, погружаясь в мир философии, находил, что столько прекрасных вещей можно сказать по поводу смерти, что она доставляет ему радость. Отец Шенди тоже был склонен к философии и красноречию и утешал себя этим. Священник Йорик, друг семьи, давно служивший в этой местнос­ти, посещает отца Шенди, который жалуется, что Тристраму трудно дается исполнение религиозных обрядов. Они обсуждают вопрос об основах отношений между отцом и сыном, по которым отец приоб­ретает право и власть над ним, и проблему дальнейшего воспитания Тристрама. Дядя Тоби рекомендует в гувернеры молодого Лефевра и рассказывает его историю. Однажды вечером дядя Тоби сидел за ужином, как вдруг в комнату вошел хозяин деревенской гостиницы. [118] Он попросил стакан-другой вина для одного бедного джентльмена, лейтенанта Лефевра, который занемог несколько дней назад. С Лефевром был сын лет одиннадцати-двенадцати. Дядя Тоби решил на­вестить джентльмена и узнал, что тот служил с ним в одном полку. Когда Лефевр умер, дядя Тоби похоронил его с воинскими почестями и взял опеку над мальчиком. Он отдал его в общественную школу, а затем, когда молодой Аефевр попросил позволения попытать счастья в войне с турками, вручил ему шпагу его отца и расстался с ним как с собственным сыном. Но молодого человека стали преследовать не­удачи, он потерял и здоровье, и службу — все, кроме шпаги, и вер­нулся к дяде Тоби. Это случилось как раз тогда, когда Тристраму искали наставника. Рассказчик вновь возвращается к дяде Тоби и рассказывает о том, как дядя, всю жизнь боявшийся женщин — отчасти из-за своего ра­нения, — влюбился во вдову миссис Водмен. Тристрам Шенди отправляется в путешествие на континент, по пути из Дувра в Кале его мучает морская болезнь. Описывая досто­примечательности Кале, он называет город «ключом двух королевств». Далее его путь следует через Булонь и Монтрей. И если в Булони ничто не привлекает внимания путешественника, то единственной достопримечательностью Монтрея оказывается дочка содержателя по­стоялого двора. Наконец Шенди прибывает в Париж и на портике Лувра читает надпись: «В мире нет подобного народа, ни один народ не имеет города, равного этому». Размышляя о том, где быстрее ездят — во Франции или в Англии, он не может удержаться, чтобы не рассказать анекдот о том, как аббатиса Андуейтская и юная по­слушница Маргарита путешествовали на воды, потеряв по дороге по­гонщика мулов. Проехав несколько городов, Шенди попадает в Лион, где собира­ется осмотреть механизм башенных часов и посетить Большую биб­лиотеку иезуитов, чтобы ознакомиться с тридцатитомной историей Китая, признавая при этом, что равно ничего не понимает ни в часо­вых механизмах, ни в китайском языке. Его внимание также привле­кает гробница двух любовников, разлученных жестокими родителями. Амандус взят в плен турками и отвезен ко двору марокканского им­ператора, где в него влюбляется принцесса и томит его двадцать лет в тюрьме за любовь к Аманде. Аманда же в это время, босая и с распу­щенными волосами, странствует по горам, разыскивая Амандуса. Но однажды ночью случай приводит их в одно и то же время к воротам Лиона. Они бросаются друг другу в объятия и падают мертвыми от радости. Когда же Шенди, расстроганный историей любовников, до- [119] бирается до места их гробницы, дабы оросить ее слезами, оказывает­ся, что таковой уже не существует. Шенди, желая занести последние перипетии своего вояжа в путе­вые заметки, лезет за ними в карман камзола и обнаруживает, что они украдены. Громко взывая ко всем окружающим, он сравнивает себя с Санчо Пансой, возопившим по случаю потери сбруи своего осла. Наконец порванные заметки обнаруживаются на голове жены каретника в виде папильоток. Проезжая через Аангедок, Шенди убеждается в живой непринуж­денности местных жителей. Танцующие крестьяне приглашают его в свою компанию. «Проплясав через Нарбонну, Каркасон и Кастельнодарн», он берет перо, чтоб снова перейти к любовным похождениям дяди Тоби. Далее следует подробное описание приемов, с помощью которых вдова Водмен покоряет наконец его сердце. Отец Шенди, пользовавшийся славой знатока женщин, пишет наставительное пись­мо брату о природе женского пола, а капрал Трим, в этой же связи, рассказывает хозяину о романе своего брата с вдовой еврея-колбасни­ка. Роман кончается оживленным разговором о быке слуги Обадии, и на вопрос матери Шенди: «Что за историю они рассказывают?» Йорик отвечает: «ПРО БЕЛОГО БЫЧКА, и одну из лучших, какие мне доводилось слышать».
7Лоренс Стерн (Laurens Steme) 1713-1768Сентиментальное путешествие по Франции и Италии (A Sentimental Journey through France and Italy) Роман (1768)Решив совершить путешествие по Франции и Италии, англичанин с шекспировским именем Йорик высаживается в Кале. Он размышля­ет о путешествиях и путешественниках, разделяя их на разные кате­гории. Себя он относит к категории «чувствительных путешест­венников». К Йорику в гостиницу приходит монах с просьбой по­жертвовать на бедный монастырь, что наталкивает героя на размыш­ления о вреде благотворительности. Монах получает отказ. Но желая произвести благоприятное впечатление на встретившуюся ему даму, герой дарит ему черепаховую табакерку. Он предлагает этой привле­кательной даме ехать вместе, так как им по пути, но, несмотря на возникшую взаимную симпатию, получает отказ. [120] Прибыв из Кале в Монгрей, он нанимает слугу, молодого францу­за по имени Ла Флер, неунывающий характер и веселый нрав кото­рого весьма способствуют приятному путешествию. По дороге из Монтрея в Нанпон Ла Флера сбросила лошадь, и оставшуюся часть пути хозяин и слуга проехали вместе в почтовой карете. В Нанпоне им встречается паломник, горько оплакивающий смерть своего осла, При въезде в Амьен Йорик видит коляску графа Л***, в которой вместе с ним сидит его сестра, уже знакомая герою дама. Слуга при­носит ему записку, в ней мадам де Л*** предлагает продолжить зна­комство и приглашает на обратном пути заехать к ней в Брюссель. Но герой вспоминает некую Элизу, которой поклялся в верности в Англии, и после мучительных раздумий торжественно обещает сам себе, что в Брюссель не поедет, дабы не впасть во искушение. Ла Флер, подружившись со слугой мадам де Л***, попадает в ее дом и развлекает прислугу игрой на флейте. Услышав музыку, хозяйка зовет его к себе, где он рассыпается в комплиментах, якобы от имени свое­го хозяина. В разговоре выясняется, что дама не получила ответа на свои письма, и Ла флер, сделав вид, что забыл его в гостинице, воз­вращается и уговаривает хозяина написать ей, предложив ему за об­разец послание, написанное капралом его полка жене барабанщика. Приехав в Париж, герой посещает цирюльника, беседа с которым наводит его на мысли об отличительных признаках национальных ха­рактеров. Выйдя от цирюльника, он заходит в лавочку, чтобы узнать дорогу к Opera Covique, и знакомится с очаровательной гризеткой, но, почувствовав, что ее красота произвела на него слишком сильное впечатление, поспешно уходит. В театре, глядя на стоящих в партере людей, Йорик размышляет о том, почему во Франции так много кар­ликов. Из разговора с пожилым офицером, сидящим в этой же ложе, он узнает о некоторых французских обычаях, которые его несколько шокируют. Выйдя из театра, в книжной лавке он случайно знакомит­ся с молодой девушкой, она оказывается горничной мадам Р***, к ко­торой он собирался с визитом, чтобы передать письмо. Вернувшись в гостиницу, герой узнает, что им интересуется поли­ция. Во Францию он приехал без паспорта, а, поскольку Англия и Франция находились в это время в состоянии войны, такой документ был необходим. Хозяин гостиницы предупреждает Йорика, что его ожидает Бастилия. Мысль о Бастилии навевает ему воспоминания о скворце, некогда выпущенном им из клетки. Нарисовав себе мрач­ную картину заточения, Йорик решает просить покровительства гер­цога де Шуазедя, для чего отправляется в Версаль. Не дождавшись приема у герцога, он идет к графу Б***, о котором ему рассказали в [121] книжной давке как о большом поклоннике Шекспира. После недол­гой беседы, проникшись симпатией к герою и несказанно поражен­ный его именем, граф сам едет к герцогу и через два часа возвращается с паспортом. Продолжая разговор, граф спрашивает Йорика, что он думает о французах. В пространном монологе герой высоко отзывается о представителях этой нации, но тем не менее ут­верждает, что если бы англичане приобрели даже лучшие черты французского характера, то утратили бы свою самобытность, которая возникла из островного положения страны. Беседа завершается при­глашением графа пообедать у него перед отъездом в Италию. У дверей своей комнаты в гостинице Йорик застает хорошенькую горничную мадам Р***. Хозяйка прислала ее узнать, не уехал ли он из Парижа, а если уехал, то не оставил ли письма для нее. Девушка за­ходит в комнату и ведет себя так мило и непосредственно, что героя начинает одолевать искушение. Но ему удается преодолеть его, и, только провожая девушку до ворот гостиницы, он скромно целует ее в щеку. На улице внимание Йорика привлек странный человек, про­сящий милостыню. При этом он протягивал шляпу лишь тогда, когда мимо проходила женщина, и не обращался за подаянием к мужчи­нам. Вернувшись к себе, герой надолго задумывается над двумя во­просами: почему ни одна женщина не отказывает просящему и что за трогательную историю о себе он рассказывает каждой на ухо. Но размышлять над этим помешал хозяин гостиницы, предложивший ему съехать, так как он в течение двух часов принимал у себя жен­щину. В результате выясняется, что хозяин просто хочет навязать ему услуги знакомых лавочниц, у которых отбирает часть своих денег за проданный в его гостинице товар. Конфликт с хозяином улажен при посредничестве Ла Флера. Йорик вновь возвращается к загадке не­обычайного попрошайки; его волнует тот же вопрос: какими словами можно тронуть сердце любой женщины. Ла Флер на данные ему хозяином четыре луидора покупает новый костюм и просит отпустить его на все воскресенье, «чтобы поухажи­вать за своей возлюбленной». Йорик удивлен, что слуга за такой ко­роткий срок успел обзавестись в Париже пассией. Оказалось, что Ла Флер познакомился с горничной графа Б***, пока хозяин занимался своим паспортом. Это опять повод для размышлений о националь­ном французском характере. «Счастливый народ, — пишет Стерн, — может танцевать, петь и веселиться, скинув бремя горестей, которое так угнетает дух других наций». Йорику случайно попадается лист бумаги с текстом на старофран­цузском языке времен Рабле и, возможно, написанный его рукой. [122] Йорик целый день разбирает трудночитаемый текст и переводит его на английский язык. В нем рассказывается о некоем нотариусе, кото­рый, поссорившись с женой, пошел гулять на Новый мост, где вет­ром у него сдуло шляпу. Когда он, жалуясь на свою судьбу, шел по темному переулку, то услышал, как чей-то голос позвал девушку и велел ей бежать за ближайшим нотариусом. Войдя в этот дом, он увидел старого дворянина, который сказал, что он беден и не может заплатить за работу, но платой станет само завещание — в нем будет описана вся история его жизни. Это такая необыкновенная история, что с ней должно ознакомиться все человечество, и издание ее прине­сет нотариусу большие доходы. У Йорика был только один лист, и он не мог узнать, что же следует дальше. Когда вернулся Ла Флер, выяс­нилось, что всего было три листа, но в два из них слуга завернул букет, который преподнес горничной. Хозяин посылает его в дом графа Б***, но так случилось, что девушка подарила букет одному из лакеев, лакей — молоденькой швее, а швея — скрипачу. И хозяин, и слуга расстроены. Один — потерей рукописи, другой — легкомысли­ем возлюбленной. Йорик вечером прогуливается по улицам, полагая, что из челове­ка, боящегося темных переулков, «никогда не получится хорошего чувствительного путешественника». По дороге в гостиницу он видит двух дам, стоящих в ожидании фиакра. Тихий голос в изящных выра­жениях обращался к ним с просьбой подать двенадцать су. Йорика удивило, что нищий назначает размер милостыни, равно как и тре­буемая сумма: подавали обычно одно-два су. Женщины отказывают­ся, говоря, что у них нет с собой денег, а когда старшая дама соглашается посмотреть, не завалялось ли у нее случайно одно су, нищий настаивает на прежней сумме, рассыпая одновременно ком­плименты дамам. Кончается это тем, что обе вынимают по двенад­цать су и нищий удаляется. Йорик идет вслед за ним: он узнал того самого человека, загадку которого он безуспешно пытался разрешить. Теперь он знает ответ: кошельки женщин развязывала удачно подан­ная лесть. Раскрыв секрет, Йорик умело им пользуется. Граф Б*** оказывает ему еще одну услугу, познакомив с несколькими знатными особами, которые в свою очередь представили его своим знакомым. С каждым из них Йорику удавалось найти общий язык, так как говорил он о том, что занимало их, стараясь вовремя ввернуть подходящий случаю комплимент. «Три недели я разделял мнение каждого, с кем встре­чался», — говорит Йорик и в конце концов начинает стыдиться свое­го поведения, понимая, что оно унизительно. Он велит Ла Флеру [123] заказывать лошадей, чтобы ехать в Италию. Проезжая через Бурбонне, «прелестнейшую часть Франции», он любуется сбором винограда, Это зрелище вызывает у него восторженные чувства. Но одновремен­но он вспоминает печальную историю, рассказанную ему другом мис­тером Шенди, который два года назад познакомился в этих краях с помешанной девушкой Марией и ее семьей. Йорик решает навестить родителей Марии, чтобы расспросить о ней. Оказалось, что отец Марии умер месяц назад, и девушка очень тоскует о нем. Ее мать, рассказывая об этом, вызывает слезы даже на глазах неунывающего Ла Флера. Недалеко от Мулена Йорик встречает бедную девушку. Отослав кучера и Ла флера в Мулен, он присаживается рядом с ней и старается, как может, утешить больную, попеременно утирая своим платком слезы то ей, то себе. Йорик спрашивает, помнит ли она его друга Шенди, и та вспоминает, как ее козлик утащил его носовой платок, который она теперь всегда носит с собой, чтобы вернуть при встрече. Девушка рассказывает, что совершила паломничество в Рим, пройдя в одиночку и без денег Аппенины, Ломбардию и Савойю. Йорик говорит ей, что, если бы она жила в Англии, он бы приютил ее и заботился о ней. Его мокрый от слез платок Мария стирает в ручье и прячет у себя на груди. Они вместе идут в Мулен и проща­ются там. Продолжая свой путь по провинции Бурбонне, герой раз­мышляет о «милой чувствительности», благодаря которой он «чувствует благородные радости и благородные тревоги за пределами своей личности». Из-за того что при подъеме на гору Тарар коренник упряжки по­терял две подковы, карета была вынуждена остановиться. Йорик видит небольшую ферму. Семья, состоящая из старого фермера, его жены, детей и множества внуков, сидела за ужином. Йорика сердеч­но пригласили присоединиться к трапезе. Он чувствовал себя как дома и долго вспоминал потом вкус пшеничного каравая и молодого вина. Но еще больше по душе ему пришлась «благодарственная мо­литва» — каждый день после ужина старик призывал свое семейство к танцам и веселью, полагая, что «радостная и довольная душа есть лучший вид благодарности, который может принести небу неграмот­ный крестьянин». Миновав гору Тарар, дорога спускается к Лиону. Это трудный участок пути с крутыми поворотами, скалами и водопадами, низвер­гающими с вершины огромные камни. Путешественники два часа на­блюдали, как крестьяне убирали каменную глыбу между Сен-Мишелем и Моданой. Из-за непредвиденной задержки и непого­ды Йорику пришлось остановиться на маленьком постоялом дворе. [124] Вскоре подъехала еще одна коляска, в которой путешествовала дама со своей горничной. Спальня, однако, здесь была только одна, но на­личие трех кроватей давало возможность разместиться всем. Тем не менее оба чувствуют неудобство, и только поужинав и выпив бур­гундского, решаются заговорить о том, как лучше выйти из этого по­ложения. В результате двухчасовых дебатов составляется некий договор, по которому Йорик обязуется спать одетым и не произне­сти за всю ночь ни одного слова. К несчастью, последнее условие было нарушено, и текст романа (смерть автора помешала закончить произведение) завершается пикантной ситуацией, когда Йорик, желая успокоить даму, протягивает к ней руку, но случайно хватает неожиданно подошедшую горничную.
8Луи Себастьян Мерсье (Louis Sebastian Mercier) 1740—1814Картины Парижа (Tableau de Paris) - Очерки (1781-1788)Авторское предисловие посвящено сообщению о том, что интересует Мерсье в Париже — общественные и частные нравы, господству­ющие идеи, обычаи, скандальная роскошь, злоупотребления. «Меня занимает современное мне поколение и образ моего века, который мне гораздо ближе, чем туманная история финикиян или египтян». Он считает нужным сообщить, что сознательно избегал сатиры на Париж и парижан, так как сатира, направленная на конкретную лич­ность, никого не исправляет. Он надеется, что сто. лет спустя его на­блюдения над жизнью всех слоев общества, живущих в огромном городе, сольются «с наблюдениями века». Мерсье интересуют представители разнообразных профессий: из­возчики и рантье, модистки и парикмахеры, водоносы и аббаты, офи­церство и банкиры, сборщицы подаяний и учителя, словом, все, кто разными способами зарабатывает себе на жизнь и дает другим воз­можность существовать. Университетские профессора, например, умудряются привить ученикам отвращение к наукам, а адвокаты, из-за неустойчивых законов, не имеют возможности задуматься об исхо­де дела, и идут в том направлении, куда их влечет кошелек клиента. [762] Зарисовки Мерсье — это не только городские типы и обыватели, но и портрет города. Лучшая панорама, по его мнению, открывается с башни «Собора богоматери» (Лицо большого города). Среди «кар­тин» можно найти Улицу Урс и Улицу Юшетт, Сите и Остров Людо­вика Святого, Сент-Шапель и Церковь святой Женевьевы. Он живописует те места, куда собирается на гуляния весь Париж — Пале-Рояль и Лон-Шан. «Там собираются и дешевенькие кокотки, и куртизанки, и герцогини, и честные женщины». Простолюдины в праздничной одежде смешиваются с толпой и глазеют на все, на что следует смотреть в дни всеобщих гуляний, — красивых женщин и экипажи. В таких местах автор делает вывод, что красота не столько дар природы, сколько «сокровенная часть души». Такие пороки, как зависть, жестокость, хитрость, злоба и скупость, всегда проступают во взгляде и выражении лица. Вот почему, замечает писатель, так опасно позировать человеку с кистью в руке. Художник скорее определит род занятий и образ мысли человека, нежели знаменитый Лафатер, цюрихский профессор, который столько написал об искусстве узна­вать людей по их лицам. Здоровье жителей зависит от состояния воздуха и чистоты воды. Ряд очерков посвящен тем производствам, без которых немыслима жизнь гигантского города, но кажется, что их предназначение — от­равление Парижа ядовитыми испарениями (Вытопка сала, Бойни, Тлетворный воздух, Ветеринарные ямы). «Что может быть важнее здоровья граждан? Сила будущих поколений, а следовательно сила самого государства, не зависит ли от заботливости городских влас­тей?» — вопрошает автор. Мерсье предлагает учредить в Париже «Санитарный совет», причем в его состав должны входить не докто­ра, которые своим консерватизмом опасны для здоровья парижан, а химики, «которые сделали так много новых прекрасных открытий, обещающих познакомить нас со всеми тайнами природы». Доктора, которым писатель посвятил лишь одну «картину», не оставлены вни­манием в других зарисовках. Мерсье утверждает, что доктора продол­жают практиковать медицину старинными, довольно темными способами только для того, чтобы обеспечить себе побольше визитов и не давать никому отчета в своих действиях. Все они действуют как сообщники, если дело доходит до консилиума. Медицинский факуль­тет, по его мнению, все еще преисполнен предрассудков самых вар­варских времен. Вот почему для сохранения здоровья парижан требуется не доктор, а ученые других профессий. К улучшениям условий жизни горожан Мерсье относит закрытие кладбища Невинных, оказавшееся за века своего существования (со [763] времен Филшша Красивого) в самом центре Парижа. Автора зани­мает также работа полиции, которой посвящены довольно простран­ные (по сравнению с другими) зарисовки (Состав полиции, Начальник полиции). Мерсье констатирует, что необходимость сдер­живать множество голодных людей, видящих, как кто-то утопает в роскоши, является невероятно тяжелой обязанностью. Но он не удержался от того, чтобы сказать: «Полиция — это сборище негодя­ев» и далее: «И вот из этих-то омерзительных подонков человечества родится общественный порядок!» Для изучающего общественные нравы интерес к книгам законо­мерен. Мерсье утверждает, что если не все книги печатаются в Пари­же, то пишутся они именно в этом городе. Здесь, в Париже, обитают те, кому посвящен очерк «О полуписателях, четвертьписателях, о ме­тисах, квартеронах и проч.». Подобные люди публикуются в Вестни­ках и Альманахах и именуют себя литераторами. «Они громко осуждают надменную посредственность, в то время как сами и над­менны и посредственны». Рассказывая о корпорации парламентских парижских клерков — Базош, — автор замечает, что герб их состоит из трех чернильниц, содержимое которых заливает и губит все вокруг. По иронии судьбы, у судебного пристава и вдохновенного писателя общие орудия труда. Не меньший сарказм вызывает у Мерсье состояние современного те­атра, особенно при попытках ставить трагедии, в которых капельди­нер силится изображать римского сенатора, облачившись при этом в красную мантию доктора из мольеровской комедии. С не меньшей иронией автор говорит о страсти к любительским спектаклям, осо­бенно к постановке трагедий. К новому виду представлений Мерсье относит публичное чтение новых литературных произведений. Вместо того, чтобы узнать мнение и получить совет от близкого друга, лите­раторы стремятся обнародовать свой труд на публике, тем или иным способом состязаясь с членами Французской академии, имеющими право публично читать и публично выслушивать похвалы в свой адрес. В 223-й по счету «картине» писатель сожалеет об утрате таких див­ных зрелищ, как фейерверки, которые пускали по торжественным дням — как-то: день св. Жана или рождения принцев. Теперь по этим дням отпускают на свободу заключенных и выдают замуж бед­ных девушек. Мерсье не упустил из виду и маленькую часовню Сен-Жозеф на Монмартре, в которой покоятся Мольер и Ла-Фонтен. Он рассуждает о религиозных свободах, время для которых наступило, наконец, в Париже: Вольтер, которому раньше отказывали в погребении, полу- [764] чил обедню за упокой своей души. Фанатизм, резюмирует автор, по­жирает самого себя. Далее Мерсье говорит о политических свободах и общественных нравах, причина падения которых заключена и в том, что «красота и добродетель не имеют у нас никакой цены, если они не подкреплены приданым». Отсюда возникла потребность в сле­дующих «картинах»: «Под любым названием, О некоторых женщи­нах, Публичные женщины, Куртизанки, Содержанки, Любовные связи, О женщинах, Об идоле Парижа — о «прелестном»». Не менее детально и ярко отражены в зарисовках «Ломбард, Монополия, От­купное ведомство, Мелочная торговля». Внимание уделено и таким порокам Парижа, как «Нищие, Нуждающиеся, Подкидыши, Места заключения и Подследственные отделения», основанием для создания которых послужило желание «быстро очистить улицы и дороги от нищих, чтобы не было видно вопиющей нищеты рядом с наглой рос­кошью» (картина 285). Жизнь высшего общества подвергнута критике в «картинах»: «О дворе, Великосветский тон, Светский язык». Причуды великосветско­го и придворного быта отражены в зарисовках, посвященных различ­ным деталям модных туалетов, таких, как «Шляпы» и «Фальшивые волосы». В своих рассуждениях о модных головных уборах Мерсье так характеризует влияние Парижа на вкусы других стран: «И кто знает, не расширим ли мы и дальше, в качестве счастливых победите­лей, наши славные завоевания?» (Картина 310). Сравнение аристо­кратии с простолюдинкой оказывается не в пользу дамы из высшего общества, слепо следующей из-за сословного тщеславия за всеми при­чудами моды — «Болезни глаз, воспаления кожи, вшивость являются следствием этого преувеличенного пристрастия к дикой прическе, с которой не расстаются даже в часы ночного отдыха. А тем временем простолюдинка, крестьянка не испытывает ни единой из этих непри­ятностей». Автор не обошел вниманием и такое учреждение, каковое, по его мнению, могло возникнуть только в Париже, — это Французская академия, которая скорее мешает развитию французского языка и литературы, чем способствует развитию как писателей, так и читате­лей. Проблемы словесности подвергнуты анализу в зарисовках «Апо­логия литераторов, Литературные ссоры, Изящная словесность». Последняя, 357 «картина», завершает собой труд Мерсье и написана как «Ответ газете «Курье де л'Ероп»». Сопоставив все похвалы и кри­тические замечания, автор обращается к своему читателю со словами: «Хочешь расплатиться со мной, чтобы я был вознагражден за все свои [765] бессонные ночи? Дай от своего избытка первому страждущему, пер­вому несчастному, которого встретишь. Дай моему соотечественнику в память обо мне».
9Луи Себастьян Мерсье (Louis Sebastian Mercier) 1740—18142440 год (L'an 2440) - Утопический роман (1770)Роман начинается посвящением году две тысячи четыреста сороково­му. В предуведомлении автор сообщает, что его цель — всеобщее благоденствие. Герой (он же автор) романа, утомленный долгой беседой со ста­риком англичанином, который резко осуждает французские нравы и порядки, засыпает и просыпается у себя дома в Париже через 672 г. — в двадцать пятом веке. Так как одежда его оказывается не­лепой, он одевается в лавке подержанного платья, куда его приводит встреченный на улице прохожий. Герой удивляется почти полному отсутствию карет, которые, по словам его спутника, предназначены только для больных людей или особо важных персон. Человеку, прославившемуся в каком-либо ис­кусстве, жалуется шапка с его именем, что дает тому право на всеоб­щее уважение граждан и возможность свободно посещать государя. Город поражает чистотой и изяществом оформления обществен­ных мест и зданий, украшенных террасами и вьющимися растения­ми. Врачи теперь принадлежат к наиболее уважаемой категории граждан, а благоденствие достигло такой степени, что отсутствуют, за ненадобностью, приюты для бедных и смирительные дома. Вместе с тем человек, написавший книгу, проповедующую «опасные принци­пы», должен носить маску, пока не искупит своей вины, причем ис­правление его не принудительно и заключается в нравоучительных беседах. Каждый гражданин записывает свои мысли, и к концу жизни составляет из них книгу, которую зачитывают у него на мо­гиле. Детей обучают на французском языке, хотя сохранился «Коллеж четырех наций», в котором изучают итальянский, английский, немец­кий и испанский языки. В печально знаменитой когда-то своими «бесплодными» диспутами Сорбонне занимаются исследованием че­ловеческих трупов, с целью отыскания средств уменьшения телесных [766] страданий человека. Универсальным лечебным средством считаются ароматические растения, обладающие способностью «разжижать сгус­тившуюся кровь»; излечиваются воспаление легких, чахотка, водянка и многие ранее неизлечимые болезни. К новейшим принципам пред­упреждения болезней относятся прививки. Все книги по богословию и юриспруденции хранятся теперь в подвалах библиотек, и, в случае опасности войны с соседними наро­дами, противнику засылаются эти опасные книги. Вместе с тем адво­каты сохранены, а преступившие закон либо гласно содержатся в тюрьме, либо изгоняются из страны. Беседа прерывается частыми ударами колокола, оповещающего о редчайшем событии — казни за убийство. Законопослушание воспи­тывается рано: в четырнадцать лет каждый обязан собственноручно переписать законы страны и принять присягу, возобновляемую через каждые десять лет. И все-таки иногда для назидания смертная казнь производится: на площади перед Дворцом правосудия преступника подводят к клетке с телом убитого. Председатель Сената зачитывает приговор суда, раскаивающийся преступник, окруженный священни­ками, выслушивает речь Прелата, после чего приносят скрепленный подписью Государя смертный приговор. У той же клетки преступни­ка расстреливают, что считается окончательным искуплением вины и имя его вновь вписывается в списки граждан. Служители церкви в государстве являют образец добродетели, их главная миссия — утешение страждущих, предотвращение кровопро­лития. В храме почти все привычно для нашего героя, но отсутствует живопись и скульптура, алтарь лишен украшений, стеклянный купол открывает вид на небо, а молитвой служит поэтическое послание, идущее от самого сердца. В обряде причащения юноша в телескоп разглядывает небесные тела, затем в микроскоп ему показывают мир, еще более дивный, убеждая тем самым в мудрости Творца. Путешествуя по городу, спутники осматривают площадь с симво­лическими фигурами: коленопреклоненной Франции; Англии, протя­гивающей руки к Философии; поникнувшей головой Германии; Испании, из мрамора с кровавыми прожилками — что должно было изображать раскаяние в неправедных делах в прошлом. Приближалось время обеда, и спутники оказываются в доме, ук­рашенном гербом и щитом. Выяснилось, что в домах знати принято накрывать три стола: для семьи, чужестранцев и бедняков. После обеда герой отправляется смотреть музыкальную трагедию о жизни и смерти тулузского торговца Каласа, колесованного за желание перейти в католичество. Сопровождающий рассказывает о преодолении пред- [767] рассудков в отношении актеров: например, Прелат недавно просил Государя пожаловать вышитую шапку одному выдающемуся актеру. Герою видится сон с фантастическими видениями, которые меня­ют течение переживаемых событий — он оказывается один без про­вожатого в королевской библиотеке, которая вместо огромных когда-то комнат уметается в небольшом помещении. Библиотекарь рассказывает об изменившемся отношении к книге: все легкомыслен­ные или опасные книги были сложены в огромную пирамиду и сож­жены. Однако предварительно из сожженных книг была извлечена главная суть их и изложена в небольших книжицах в 1/12 долю листа, которые и составляют нынешнюю библиотеку. Оказавшийся в библи­отеке писатель характеризует нынешних сочинителей как самых по­читаемых граждан — столпов морали и добродетели. Проследовав в Академию, спутники оказываются в простом зда­нии с местами для академистов, украшенных флажками с перечисле­нием заслуг каждого. Один из присутствующих академиков обра­щается с пламенной речью с осуждением порядков старой Академии XVIII в. Герой не оспаривает правоты оратора, но призывает не су­дить строго прошедшие времена. Далее герой посещает Королевскую коллекцию, в которой рас­сматривает мраморные статуи с надписями «Изобретателю пилы», «Изобретателю бойницы, ворота, блока» и т. д.; перед ним проходят редкие растения, минералы; целые залы посвящены оптическим эф­фектам; залы акустики, где молодых воинственных наследников пре­стола отучают от агрессии, оглушая звуками сражений. Неподалеку от коллекции располагается академия Живописи, включающая в себя ряд других академий: рисования, живописи, скульптуры, практической геометрии. Стены академии украшены ра­ботами величайших мастеров, в основном на нравоучительные темы, без кровавых битв и любострастных утех мифологических богов. В ал­легорической форме передано своеобразие народов: завистливость и мстительность итальянца, горделивая устремленность вперед англича­нина, презрение к стихиям немца, рыцарственность и возвышенность француза. Художники теперь находятся на содержании у государства, скульпторы не лепят толстосумов и королевских прислужников, уве­ковечивают лишь великие деяния. Широкое распространение получи­ла гравюра, которая учит граждан добродетели и героизму. Герой возвращается в центр города, где с толпой граждан беспре­пятственно попадает в тронный зал. По обе стороны трона распола­гаются мраморные доски с выгравированными на них законами, обозначающими пределы королевской власти, с одной стороны, и [768] обязанности подданных — с другой. Государь в синем плаще выслу­шивает отчеты министров, и если находится хоть один недовольный, даже самого низкого происхождения, то он немедленно выслушивает публично. Восхищенный увиденным, герой просит у присутствующих разъ­яснить ему форму правления, принятую в государстве: власть короля ограничена, законодательная власть принадлежит Собранию народ­ных представителей, исполнительная — сенату, король же следит за соблюдением законов, единолично решая лишь вопросы непредвиден­ные и особо сложные. Так «благоденствие государства сочетается с благоденствием частных лиц». Наследник престола проходит длинный путь воспитания и только в двадцать лет король объявляет его своим сыном. В двадцать два года он может взойти на престол, а в семьде­сят лет слагает с себя «власть». Женой его может быть только граж­данка своей страны. Женщины страны целомудренны и скромны, они «не румянятся, не нюхают табак, не пьют ликеры». Чтобы объяснить суть налоговой системы, героя ведут к пере­крестку улиц и показывают два сундука с надписями «Налог королю» и «Добровольные взносы», в которые граждане «с довольным видом» вкладывают запечатанные пакеты с серебряными монетами. По на­полнении сундуки взвешиваются и передаются «Контролеру финан­сов». В стране изгнаны из употребления «табак, кофе и чай», существу­ет только внутренняя торговля, главным образом продуктами земле­делия. Торговля с заграницей запрещена, а суда используются для астрономических наблюдений. К вечеру спутник героя предлагает отужинать в доме одного из своих приятелей. Хозяин встречает гостей просто и естественно. Ужин начинается с благословения блюд, стоящих на столе, который сервирован без всякой роскоши. Пища проста — в основном овощи и фрукты, ликеры «запрещены так же строго, как и мышьяк», слуги сидят за тем же столом, а каждый накладывает себе пищу сам. Вернувшись в гостиную, герой набрасывается на газеты, из кото­рых следует, что мир превратился в сообщество свободных госу­дарств. Дух философии и просвещения распространился повсюду: в Пекине поставлена на французском языке трагедия Корнеля «Цинна», в Константинополе — вольтеровский «Магомет»; в ранее закры­той Японии переведен трактат «О преступлениях и наказаниях». В бывших колониях на американском континенте созданы две мощных империи — Северная и Южная Америка, восстановлены в правах [769] индейцы, возрождена их древняя культура. В Марокко ведутся астро­номические наблюдения, на папуасской земле не осталось ни одного обездоленного и т. д. В Европе также коренные сдвиги: в России го­сударь не называет себя самодержцем; нравственное воздействие Рима ощущает «китаец, японец, житель Суринама, Камчатки»; Шот­ландия и Ирландия хотят составлять с Англией единое целое. Фран­ция, хоть и не идеальное государство, но далеко обогнала другие страны в прогрессивном движении. В газетах отсутствовали светские новости, и герой, желая узнать судьбу Версаля, предпринимает поездку к прежнему дворцу. На его месте он застает одни развалины, где от присутствующего там стар­ца получает разъяснения: дворец рухнул под тяжестью строящихся друг на друге зданий. На их возведение ушли все средства королевст­ва, и гордыня была наказана. Этим старцем оказывается король Людовик XIV. В этот момент одна из гнездящихся в развалинах змей кусает героя в шею и он просыпается.
10Луис де Гонгора-и-Арготе (Luis de Gongora у Argote) 1561-1626Полифем и Галатея (Fabula de Polifemo y Galatea) - Поэма (1612-1613)Прекрасен изобильный остров Сицилия, «рог Вакха, сад Помоны», золотятся его плодородные нивы, как снег белеет шерсть овец, пасу­щихся на горных склонах. Но есть на нем наводящее ужас место, «приют для жуткой ночи», где всегда царит тьма. Это пещера цикло­па Полифема, которая служит ему и «глухим чертогом», и темным домом, и просторным загоном для его овечьих стад. Полифем, сын владыки моря Нептуна, — гроза всей округи. Он ходячая гора муску­лов, он так огромен, что на ходу приминает деревья как былинки, а могучая сосна служит ему пастушьим посохом. Единственное око Полифема горит как солнце посреди лба, пряди нечесаных волос «спадают грязно и вразлет», мешаясь с буйной порослью бороды, за­крывающей грудь. Лишь изредка он пытается причесать бороду неук­люжими пальцами. Этот дикий великан любит нимфу Галатею, дочь Дориды, морской нимфы. Бессмертные боги щедро одарили Галатею красотой, Венера наделила ее «прелестью Граций всех». В ней слиты воедино все оттенки женственности, и сам Амур не может решить, что более впору прекраснейшей из нимф — «снег пурпурный иль пурпур снеговой». Все мужчины острова чтут Галатею как богиню. [176] Пахари, виноградари и пастухи приносят на берег моря дары и воз­лагают их на алтарь Галатеи. Но в том почитании больше страсти, не­жели веры, и пылкие юноши грезят о любви прекрасной нимфы, забывая о дневных трудах. Но Галатея «снега холодней», никто не в силах пробудить в ней ответное чувство. Однажды в разгар дневной жары Галатея засыпает в чаше на бе­регу ручья. В то же место приходит юный красавец Акид, утомлен­ный палящим зноем — / «пыль в волосах, / пот на челе». / Собираясь утолить жажду прохладной водой, он склоняется над ру­чьем и замирает, увидев прекрасную деву, чей образ удвоен отраже­нием в воде. Акид забывает обо всем, его губы жадно вбирают «хрусталь текучий», в то время как взор столь же жадно упивается «хрусталем застывшим». Акид, рожденный от дивной Симетис и козлоногого сатира, столь же совершенен, сколь совершенна прекрасная Галатея. Его облик пронзает сердца как стрела Купидона, но теперь, при виде красоты Галатеи, он сам охвачен любовным томлением. / «Так сталь / плени­тельный магнит нашла / ...» Акид не решается разбудить спящую нимфу, но оставляет подле. нее дары: плоды миндаля, масло из овечьего молока на тростниковых листьях, мед диких пчел — и скрывается в чаще. Проснувшись, Гала­тея с удивлением смотрит на подношение и гадает, кем был тот не­известный даритель: / «...нет, не циклоп, / не фавн / и не иной урод». / Ей льстят и сами дары, и то, что незнакомец чтит не только саму богиню, но и ее сон, и все же ничего, кроме любопытства, не испытывает нимфа, никогда не знавшая любви. Тогда Амур решает, что пора сломить ее холодность, и внушает ей любовь к неизвестному дарителю. Галатея хочет позвать его, но она не знает его имени, она бросается на поиски и находит в тени деревьев Акида, который при­творяется спящим, дабы «скрыть желание». Галатея рассматривает спящего. Его красота, такая же естествен­ная, как красота дикой природы, довершает дело, начатое богом любви: в душе Галатеи разгорается любовь к прекрасному юноше. А тот, по-прежнему притворяясь спящим, сквозь сомкнутые веки на­блюдает за нимфой и видит, что одержал победу. Остатки страха ис­чезают, Галатея позволяет счастливому Акиду подняться, с нежной улыбкой манит его под крутой утес, укрывающий влюбленных в про­хладной сени. В то время Полифем, взобравшись на высокую скалу, беззаботно наигрывает на свирели, не ведая о том, что дочь Дориды, отвергнув­шая его любовь, не отвергла любви другого. Когда до слуха Галатеи [177] доносится музыка Полифема, ее охватывает страх, ей хочется превра­титься в былинку или лист, чтобы скрыться от ревности Полифема, хочется бежать, но слишком крепки / «лозы рук / хрустальные», / свитые любовью. Галатея остается в объятиях возлюбленного. Меж тем Полифем начинает петь, и горы наполняются его / «все пепелящим гласом». / Акид и Галатея в страхе бегут к морю, ища спасения, бегут «по склонам / сквозь терновник» «как заячья чета», / за кото­рой по пятам несется ее смерть. Но Полифем так зорок, что смог бы заметить нагого ливийца в бескрайней пустыне. Пронзительный взор его ужасного ока настигает беглецов. Ревность и ярость великана без­мерны. Он / «вырывает / из кручи горной» / огромную скалу / и бросает ее в Акида. С ужасом глядя на раздавленное тело возлюблен­ного, Галатея взывает к бессмертным богам, моля их обратить кровь Акида в / «чистый ток / хрустальный», / и умирающий Акид при­соединяется к ее мольбам. Милостью богов Акид обращается в про­зрачный поток, бегущий к морю, где он смешивается с морской водой и где его встречает мать Галатеи, морская нимфа Дорида. До­рида скорбит об умершем зяте и нарекает его рекою.
11Люк де Клапье де Вовенарг (Luc de Clapiers de Vauvenargues) 1715-1747Введение в познание человеческого разума (Introduction a la Connaissanse de l'esprit Humain) - Трактат (1746)Паскаль говорит: «Все правила достойного поведения давно известны, остановка за малым — за умением ими пользоваться». Любой принцип противоречив, любой термин толкуется по-раз­ному. Но, постигнув человека, можно постичь все. Книга первая О РАЗУМЕ ВООБЩЕ Некоторые смешивают свойства разума со свойствами характера, например, способность говорить ясно, а мыслить путано, и думают, что разум противоречив. Но разум лишь очень многообразен. Разум опирается на три основные начала: воображение, размыш­ление, память. Воображение — это способность представлять себе что-либо с по­мощью образов и с их же помощью выражать свои представления. Размышление — дар, позволяющий сосредоточиваться на идеях, обдумывать и сочетать их. Это исходная точка суждения и оценки. [723] Память — хранительница плодов воображения и размышления. Память по мощи должна соответствовать уму, иначе это ведет либо к скудости мысли, либо к чрезмерной ее широте. Плодовитость. Бесплодные умы не могут понять предмет в целом; умы плодовитые, но нерассудительные не могут понять себя: пыл­кость чувств заставляет усиленно работать их мысль, но в ложном на­правлении. Сообразительность проявляется в быстроте работы разума. Она не всегда сопряжена с плодовитостью. Бывают умы сообразительные, но бесплодные — ум, живой в беседе, но угасающий за письменным столом. Проницательность есть способность постигать явления, восходить к их причинам и предугадывать их следствия. Знания и привычки со­вершенствуют ее. Ясность — украшение рассудительности, но не каждый, обладающий ясным умом, рассудителен. Рассудительность и отчетливость во­ображения отличается от рассудительности и отчетливости памяти, чувства, красноречия. Иногда у людей бывают несовместимые идеи, которые, однако, увязаны в памяти воспитанием или обычаями. Осо­бенности нрава и обычаи создают различия меж людьми, но и огра­ничивают их свойства определенными рамками. Здравый смысл сводится к умению видеть любой предмет в его соразмерности с нашей природой или положением в обществе; это способность воспринимать вещи с их полезной стороны и здраво оце­нивать. Для этого надо на все смотреть просто. Рассудок должен пре­обладать над чувством, опыт — над размышлением. Глубина — вот цель всякого размышления. Глубокий ум должен удерживать мысль перед глазами, чтобы исследовать ее до конца. Со­образительность всегда приобретается ценой глубины. Деликатность — это чувствительность, которая зависит от свобо­ды обычаев. Тонкость — своеобразная мудрость в вопросах чувства; бывает и без деликатности. Широта ума — способность усваивать множество идей одновре­менно, не путая их друг с другом. Без нее нельзя стать гением. Наитие — мгновенный переход от одной идеи к другой, могущей сопрягаться с первой. Это неожиданные повороты ума Шутки — поверхностные порождения наития. Хороший вкус — это способность судить о предметах, связанных с чувством. Это умение чувствовать прекрасную природу. Вкус толпы не бывает верен. Доводы ума могут изменить наше суждение, но не вкус. [724] О слоге и красноречии. Не всегда тот, кто хорошо мыслит, может выразить свою мысль в словах; но великолепие слога при слабости идеи — форменная чушь. Благородство изложению придают просто­та, точность и естественность. Одни красноречивы в беседе, другие — наедине с рукописью. Красноречие оживляет все: науки, дела, поэ­зию. Все ему повинуется. Об изобретательности. Изобретать — значит не создавать матери­ал для изобретений, но придавать ему форму, как зодчий — мрамо­ру. Образец наших поисков — сама природа. О таланте и разуме. Талант немыслим без деятельности, он зави­сит также от страстей. Талант — редкость, так как для него нужны сочетания различных достоинств ума и сердца. Талант самобытен, хотя все великие люди следовали образцам: например, Корнель — Лукану и Сенеке. Разум должен обозначать совокупность рассудитель­ности, глубины и других качеств, но обычно разумом называют лишь одну из этих способностей — и ведут споры, какую именно. О характере. Характер содержит в себе все, что отличает наш ум и сердце; он соткан из противоречий. Серьезность — частная особенность характера; у нее много при­чин и разновидностей. Есть серьезность спокойного ума, серьезность пылкого или благородного ума, серьезность робкого человека и мно­жество других ее разновидностей. Серьезность рассеянности сказыва­ется в чудачествах. Находчивость — способность пользоваться случаем в разговорах и делах. Она требует сообразительности и опыта. О рассеянности. Бывает рассеянность, происходящая от того, что работа ума замедлена вообще, а бывает — от того, что душа сосредо­точена на одном предмете. Книга вторая О СТРАСТЯХ Локк учит: любая страсть берет начало в наслаждении или страда­нии. Так как наслаждение или страдание вызываются у разных людей разными причинами, то каждый понимает под добром и злом раз­ные вещи. Однако источников добра и зла для нас два: чувства и раз­мышления. Впечатления от чувств мгновенны и непознаваемы. Страсти, порожденные мыслью, основаны либо на любви к бытию, либо питаются чувством собственного несовершенства. В первом слу­чае происходят веселость, кротость, умеренность в желаниях. Во вто- [725] ром появляются беспокойство и меланхолия. Страсти великих людей — сочетание того и другого. Ларошфуко говорит, что в любви мы ищем лишь собственного на­слаждения. Но нужно различать самолюбие и себялюбие. Себялюбие позволяет любить себя вне личности (в женщине, в славе и в других вещах), а самолюбие ставит нас в центр вселенной. Гордыня — след­ствие самолюбия. Честолюбие — результат стремления раздвигать пределы своей личности, оно может быть и добродетелью, и пороком. Слава заглушает наши горести лучше всего остального, но это не добродетель и не заслуга, а лишь награда за них. Поэтому не надо то­ропиться осуждать стремление к славе. Страсть к славе жаждет внешнего величия, а страсть к наукам — величия изнутри. Искусства живописуют природу, науки — истину. Знания разумного человека не слишком обширны, зато доскональны. Их нужно прилагать к практике: знание правил танца не принесет пользы человеку, никогда не танцевавшему. Но любой талант надо воспитывать. Скупость — детище нелепого недоверия к обстоятельствам жизни; страсть к игре, наоборот, рождена нелепой верой в случай. Отцовская любовь ничем не отличается от любви к самому себе, ибо ребенок во всем зависит от родителей и связан с ними. Но у детей есть самолюбие, поэтому дети любят отцов меньше, чем отцы — детей. Домашние животные ублажают наше самолюбие: мы вообража­ем, что попугай любит нас, ценит нашу ласку — и любим его за этот перевес над ним. Дружескую приязнь рождает несовершенство нашей сущности, а несовершенство самой этой приязни ведет к ее охлаждению. Мы страдаем от одиночества, но и дружба не заполняет пустоты. В юнос­ти дружат нежней, в старости — крепче. Низок душою тот, кто сты­дится дружбой с запятнавшими себя людьми. О любви. Вполне возможна и любовь, свободная от грубой чувст­венности, но ока нечаста. Человек влюбляется в созданный им образ, а не в реальную женщину. Вообще же в любви главное для нас — ка­чества внутренние, душа. Не надо путать любовь с дружбой, ибо дружбой правит разум, а любовью — чувства. Нельзя о человеке су­дить по его лицу, куда интересней смотреть, какие лица ему нравятся более других. Сострадание — чувство, в котором печаль смешана с приязнью. Оно бескорыстно, разум над ним не властен. О ненависти. Ненависть — глубокое уныние, которое отвращает [726] нас от того, чем оно вызвано — в это чувство входят и ревность, и зависть. Человек уважает все, что любит, в том числе и себя. Главнейшие чувства человека: желание, недовольство, надежда, со­жаление, робость, насмешка, замешательство, удивление. Но все они слабее любви, честолюбия и скупости. Человек не может в общем управлять страстями. успокоить их нельзя, да и не нужно, потому что они — основа и суть нашей души. Но бороться с дурными привычками необходимо, а победим ли мы их — на все Господня воля. Книга третья О ДОБРЕ И ЗЛЕ КАК НРАВСТВЕННЫХ ПОНЯТИЯХ Добром следует считать лишь то, что благотворно для всего обще­ства, а злом — то, что для него гибельно. Интересами отдельного че­ловека приходится жертвовать. Цель законов — охранять права каждого. Добродетель — это предпочтение общего интереса интересу лич­ному; а корыстный интерес — источник любых пороков. Доброде­тель не приносит людям счастья потому, что они порочны, а пороки не приносят пользы. Величие души — влечение совершать великие деяния, добрые или злые. Поэтому иные пороки не исключают великих достоинств, и на­оборот. О мужестве. Есть много разновидностей мужества: мужество в борьбе с судьбой, терпение, храбрость, твердость и другие. Но они редко встречаются все сразу. Чистосердечие — это верность, не ведающая подозрений и уло­вок. Умеренность говорит о душевном равновесии. Благоразумие есть здравая предусмотрительность. Деятельность — проявление беспо­койной силы, лень — спокойного бессилия. Суровость — ненависть к наслаждениям, строгость — ненависть к порокам. Мудрость — пони­мание сути добра и любовь к нему. Добродетель — это добро и красота вместе; к примеру, лекарства хороши, но не красивы, и многое есть, что красиво, но не полезно. Господин Круза говорит, что красота — это то, что наш разум воспринимает как сложное, но неразделимое целое, это многообразие в единстве.
12Люк де Клапье де Вовенарг (Luc de Clapiers de Vauvenargues) 1715-1747Размышления и максимы (Reflexions et Maximes) - Афоризмы (1747)Легче сказать новое слово, чем примирить меж собой слова, уже ска­занные. Наш разум скорее проницателен, чем последователен, и охватыва­ет больше, чем в силах постичь. Если мысль нельзя выразить простыми словами, значит, она ни­чтожна и ее надо отбросить. Вырази ложную мысль ясно, и она сама себя опровергнет. Неизменная скупость в похвалах — верный признак поверхност­ного ума. Пылкое честолюбие изгоняет из нашей жизни всякую радость — оно хочет править единовластно. Лучшая опора в несчастье — не разум, а мужество. Ни мудрость, ни свобода не совместны со слабостью. Разуму не дано исправить то, что по самой своей природе несо­вершенно. Нельзя быть справедливым, не будучи человечным. Одно дело смягчать правила добродетели во имя ее торжества, другое — уравнивать ее с пороком ради того, чтобы свести на нет. Мы не любим, когда нас жалеют за совершенные нами ошибки. Молодые люди плохо знают, что такое красота: им знакома толь­ко страсть. Стоит нам почувствовать, что человеку не за что нас уважать — и мы начинаем почти что ненавидеть его. Наслаждение учит государя чувствовать себя просто человеком. Тот, кто требует платы за свою честность, чаше всего продает свою честь. Глупец всегда убежден, что никто ловчей его не проведет умного человека. Несколько болванов, усевшись за стол, объявляют: «Где нет нас, там нет и хорошего общества». И все им верят. Умные люди были бы совсем одиноки, если бы глупцы не причис­ляли к ним и себя. Нелегко ценить человека так, как ему хочется. Пусть человек, не имеющий больших талантов, утешается той же мыслью, что и человек, не имеющий больших чинов: сердцем можно быть выше и тех и других. Наше суждение о других не так изменчиво, как о самих себе. [728] Заблуждается тот, кто считает, будто бедняки всегда выше бога­чей. Люди лишь до тех пор охотно оказывают услуги, пока чувствуют, что это им по силам. Кто не способен к великим свершениям, тот презирает великие замыслы. Великий человек берется за великие дела, потому что сознает их величие, глупец — потому что не понимает, как они трудны. Сила легко берет верх над хитроумием. Чрезмерная осмотрительность не менее пагубна, чем ее противо­положность: мало проку от людей тому, кто вечно боится, как бы его не надули. Дурных людей всегда потрясает открытие, что добропорядочные способны на остроумие. Редко случается высказать здравую мысль тому, кто всегда тщится быть оригинальным. Чужое остроумие быстро прискучивает. Дурные советы куда влиятельнее, чем собственные наши прихоти. Разум вводит нас в обман чаще, чем наше естество. Великодушие не обязано давать отчет благоразумию о причинах своих действий. Совесть умирающих клевещет на всю прожитую ими жизнь. Мысль о смерти вероломна: захваченные ею, мы забываем жить. Иногда думаешь: жизнь так коротка, что не стоит малейшего моего неудовольствия. Но когда приезжает докучный гость, я не спо­собен терпеливо поскучать каких-нибудь полчаса. Если даже предусмотрительность не может сделать нашу жизнь счастливой, то что уже говорить о беспечности. Как знать, может быть, именно страстям обязан разум самыми блистательными своими завоеваниями. Если бы люди меньше ценили славу, у них не хватило бы ни ума, ни доблести ее. заслужить. Люди обычно мучают своих ближних под тем предлогом, что же­лают им добра. Карать без нужды — значит бросить вызов милосердию Господ­ню. Никто не сострадает глупцу на том лишь основании, что он глуп, и это, пожалуй, резонно; но до чего же нелепо считать, что в своей глупости повинен он сам! Всего отвратительнее, но и всего обычнее древняя как мир небла­годарность детей по отношению к родителям. [729] Порою наши слабости привязывают нас друг к другу ничуть не меньше, чем самые высокие добродетели. Ненависть пересиливает дружбу, но пасует перед любовью. Кто рожден покорствовать, тот и на троне будет покорным. Обделенные силой ищут, кому бы им подчиниться, ибо нуждают­ся в защите. Кто способен все претерпеть, тому дано на все дерзнуть. Иные оскорбления лучше проглотить молча, дабы не покрыть себя бесчестием. Нам хочется верить, что пресыщенность говорит о недостатках, о несовершенстве того, чем мы пресытились, меж тем как на деле она лишь следствие истощения наших чувств, свидетельство нашей не­мощи. Человек мечтает о покое, но радость он обретает только в деятель­ности, только ею он и дорожит. Ничтожный атом, именуемый человеком, способен одним взгля­дом охватить вселенную во всех ее нескончаемых переменах. Кто осыпает насмешками склонность к вещам серьезным, тот се­рьезно привержен к пустякам. Своеобычное дарование — своеобычный вкус. Отнюдь не всегда один автор принижает другого только из зависти. Несправедливо, когда Депрево ставят рядом с Расином: ведь пер­вый преуспел в комедии — низком жанре, второй же — в трагедии, высоком. В рассуждениях примеры должны быть немногочисленными; надо не отвлекаться на побочные темы, а сразу изложить конечный вывод. ум большинства ученых подобен человеку прожорливому, но с дурным пищеварением. Знание поверхностное всегда бесплодно, а порою и вредно: оно понуждает тратить силы на пустяки и тешит лишь самолюбие глуп­цов. Философы чернят человеческую природу; мы воображаем, будто мы сами настолько отличны от всего рода человеческого, что, клевеща на него, сами остаемся незапятнанными. Человек нынче в немилости у умствующих. Великие люди, научив слабодушных размышлять, наставили их на путь размышлений. Неверно, что равенство — закон природы. Подчинение и зависи­мость — вот ее верховный закон. Подданные льстят государям куда как с большим пылом, чем те [730] эту лесть выслушивают. Жажда что-то добыть всегда острее, чем на­слаждение уже добытым. Редкий человек способен, не дрогнув, стерпеть правду или сказать ее в глаза. Пусть нас и корят за тщеславие, все равно нам порою просто не­обходимо услышать, как велики наши достоинства. Люди редко примиряются с унижением: они попросту забывают о нем. Чем скромней положение человека в свете, тем безнаказанней ос­таются его поступки и незаметней — заслуги. Неизбежность облегчает даже такие беды, перед которыми бесси­лен разум. Отчаяние довершает не только наши неудачи, но и нашу слабость. Критиковать автора легко, трудно оценить. Произведения могут нравиться, даже если кое-что в них неверно, ведь правильности нет в наших рассуждениях тоже, как и в рассуж­дениях автора. Вкус наш легче удовлетворить, нежели ум. Легче захватить всю землю, чем присвоить себе наималейший та­лант. Все вожди красноречивы, но вряд ли они преуспели бы в поэзии, ибо столь высокое искусство несовместно с суетой, которая необхо­дима в политике. Нельзя долго обманывать людей там, где идет дело о выгоде. Можно обманывать весь народ, но надо быть честным с каждым лицом в отдельности. Ложь слаба по природе — поэтому ораторы искренни, хотя бы в деталях. Поэтому сама по себе истина выше и красноречивее любого искусства. К сожалению, талантливый человек всегда хочет принизить другие таланты. Поэтому не стоит судить о поэзии по высказываниям фи­зика. Хвалить человека нужно и при жизни, если он того заслуживает. Похвалить от души неопасно, опасно незаслуженно очернить. Зависть не умеет таиться, она накидывается на самые неоспори­мые достоинства. Она слепа, неуемна, безумна, груба. В природе нет противоречий. Предполагается, что тот, кто служит добродетели, повинуясь рас­судку, способен променять ее на полезный порок. Да так оно и было бы, если бы порок мог быть полезен — на взгляд человека, умеющего рассуждать. Если от себялюбия человека не страдают другие, оно полезно и ес­тественно. [731] Мы восприимчивы к дружбе, справедливости, человечности, со­страданию и разуму. Не это ли и есть добродетель? Законы, обеспечивая народам покой, умаляют их свободу. Никто не бывает честолюбив по велению разума и порочен по глупости. Наши поступки менее добры и менее порочны, чем наши жела­ния. Люди рассуждают: «Зачем знать, где истина, когда ты знаешь, где наслаждение ?» Сила или слабость нашей веры зависит скорее от мужества, неже­ли от разума. Тот, кто смеется над приметами, не умнее того, кто верит им. В чем только не убеждают человека страх и надежда! Никакой неверующий не умрет спокойно, если подумает: «Я ты­сячи раз ошибался, значит, мог заблуждаться и насчет религии. А те­перь у меня нет ни сил, ни времени поразмыслить над этим — я умираю...» Вера — отрада обездоленных и бич счастливцев. Жизнь кратка, но это не может ни отвадить нас от ее радостей, ни утешить в ее горестях. В мире полно холодных умов, которые, не будучи в силах что-ни­будь придумать сами, утешаются тем, что отвергают чужие мысли. По слабости или по боязни навлечь на себя презрение люди скры­вают самые заветные, неискоренимые и подчас добродетельные свои наклонности. Искусство нравиться — это умение обманывать. Мы слишком невнимательны или слишком заняты собой, чтобы изучать друг друга.
стр. 1 из 1
 1  
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К    Л    М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  



Доска объявлений
Добавить объявление
Все объявления
Агрокарта Французская косметика Купить билет в дельфинарий Утеплення

voc.metromir.ru © 2004-2006
metromir:  metromir.ru  атлас мира  библиотека  игры  мобильный  недвижимость  новости  объявления  программы  рефераты  словари  справочники  ТВ-программа  ТЕКСТЫ ПЕСЕН  Флеш игры  Флеш карты метро мира