Словари :: Энциклопедия зарубежной литературы 17-18 век

#АвторПроизведениеОписание
1Жак Казот (Jacques Cazotte) 1719-1792Влюбленный дьявол (Le Diable amoureux) - Фантастическая повесть (1772)Повествование ведется от лица молодого испанского дворянина, едва не ставшего жертвой дьявольских козней. Когда дону Альвару Маравильясу было двадцать пять лет, он служил капитаном гвардии короля Неаполитанского. Офицеры часто предавались философским беседам, и однажды разговор зашел о каббалистике: одни считали ее серьезной наукой, другие видели в ней лишь источник для плутней и обмана легковерных. Дон Альвар помалкивал и присматривался к старшему из своих сослуживцев — фламандцу Соберано. Как выяснилось, тот обладал властью над тайными силами. Альвар пожелал немедленно приобщиться к этой великой науке, а на предостережения учителя легкомысленно отвечал, что отдерет за уши самого князя тьмы. Соберано пригласил юношу отобедать в обществе двух своих дру­зей. После трапезы вся компания отправилась к развалинам Портичи. В пещере со сводчатым потолком фламандец начертал тростью круг, вписал в него какие-то знаки и назвал формулу заклинания. Затем все вышли, и дон Альвар остался один. Ему было не по себе, однако он боялся прослыть пустым фанфароном и потому исполнил все предпи­сания, трижды назвав имя Вельзевула. Внезапно под сводом распахну- [733] лось окно, хлынул поток ослепительного света и показалась отврати­тельная голова верблюда с огромными ушами. Разинув пасть, призрак вопросил по-итальянски: «Что ты хочешь?» Дон Альвар едва не ли­шился чувств при звуках страшного голоса, но сумел овладеть собой и заговорил таким повелительным тоном, что дьявол пришел в смуще­ние. Дон Альвар приказал ему явиться в более подобающем обли­ке — например, в виде собаки. Тогда верблюд вытянул шею до самой середины пещеры и выплюнул на пол маленького белого спа­ниеля с шелковистой шерстью. Это была сучка, и юноша дал ей имя Бьондетта. По приказу Альвара был накрыт богатый стол. Бьондетта сначала предстала в образе музыканта-виртуоза, а затем — прелест­ного пажа. Соберано и его спутники не могли скрыть изумления и испуга, однако дерзкая уверенность молодого офицера несколько ус­покоила их. Затем к развалинам подали роскошную карету. По доро­ге в Неаполь Бернадильо (так звали одного из друзей Соберано) высказал предположение, что дон Альвар заключил удивительную сделку, ибо никому и никогда не прислуживали с такой предупреди­тельностью. Юноша промолчал, но ощутил смутную тревогу и решил как можно скорее избавиться от своего пажа. Тут Бьондетта стала взывать к чувству чести: испанский дворянин не может выгнать в столь поздний час даже презренную куртизанку, не говоря уж о де­вушке, которая всем для него пожертвовала. Дон Альвар уступил: от­казавшись от услуг мнимого слуги, он разделся и лег, но лицо пажа мерещилось ему повсюду — даже на пологе кровати. Тщетно напо­минал он себе о безобразном призраке — мерзость верблюда лишь оттеняла прелесть Бьондетты. От этих тягостных размышлений кровать подломилась, и юноша упал на пол. Когда испуганная Бьондетта бросилась к нему, он прика­зал ей не бегать по комнате босиком и в одной рубашке — так не­долго и простудиться. Наутро Бьондетта призналась, что полюбила Альвара за доблесть, проявленную перед лицом ужасного видения, и приняла телесную оболочку, чтобы соединиться со своим героем. Ему угрожает опасность: клеветники хотят объявить его некромантом и отдать в руки известного судилища. Им обоим нужно бежать из Неа­поля, однако прежде он должен произнести магическую формулу: принять служение Бьондетты и взять ее под свое покровительство. Дон Альвар пробормотал подсказанные ему слова, и девушка вос­кликнула, что станет счастливейшим созданием на свете. Юноше пришлось смириться с тем, что демон взял на себя все дорожные расходы. По дороге в Венецию дон Альвар впал в какое-то оцепене­ние и очнулся уже в апартаментах лучшей гостиницы города. Он от- [734] правился к банкиру своей матери, и тот немедленно вручил ему двес­ти цехинов, которые донья Менсия прислала через конюшего Мигеля Пимиентоса. Альвар вскрыл письма: мать жаловалась на здоровье и на сыновнее невнимание — о деньгах же по свойственной ей добро­те ни словом не обмолвилась. С облегчением вернув долг Бьондетте, юноша погрузился в вихрь городских развлечений — он всячески стремился быть подальше от источника своего соблазна. Страстью дона Альвара была игра, и все шло хорошо, пока счастье не изменило ему — он проигрался дотла. Бьондетта, заметив его огорчение, предложила свои услуги: скрепя сердце, он воспользовался ее познаниями и применил одну простень­кую комбинацию, которая оказалась безошибочной. Теперь Альвар был всегда при деньгах, но тревожное чувство вернулось — он не был уверен, что сумеет удалить от себя опасный дух. Бьондетта постоянно стояла у него перед глазами. Чтобы отвлечься от мыслей о ней, он стал проводить время в обществе куртизанок, и самая известная из них вскоре влюбилась в него до безумия. Альвар искренне пытался ответить на это чувство, поскольку жаждал освободиться от своей тайной страсти, но все было тщетно — Олимпия быстро поняла, что у нее есть соперница. По приказу ревнивой куртизанки за домом Альвара установили наблюдение, а затем Бьондетта получила аноним­ное письмо с угрозами. Альвар был поражен сумасбродством своей любовницы: если бы Олимпия знала, кому угрожает смертью! По не­понятной для него самого причине он никогда не мог назвать это су­щество подлинным именем. Между тем Бьондетта явно страдала от невнимания Альвара и изливала свои томления в музыкальных имп­ровизациях. Подслушав ее песню, Альвар решил немедленно уехать, ибо наваждение становилось слишком опасным. Вдобавок ему пока­залось, будто за ним следит Бернадильо, некогда сопровождавший его в развалины Портичи. Носильщики понесли вещи Альвара в гондолу, Бьондетта шла следом, и в этот момент женщина в маске нанесла ей удар кинжалом. Второй убийца с руганью оттолкнул опешившего гондольера, и Альвар узнал голос Бернадильо. Бьондетта истекала кровью. Вне себя от отчаяния, Альвар взывал о мщении. Появился хирург, привлеченный криками. Осмотрев ране­ную, он объявил, что надежды нет. Юноша словно лишился рассудка: обожаемая Бьондетта стала жертвой его нелепого предубеждения — он принимал ее за обманчивый призрак и сознательно подверг смер­тельной опасности. Когда измученный Альвар наконец забылся сном, ему привиделась мать: будто он идет вместе с ней к развалинам Пор­тичи, и внезапно кто-то толкает его в пропасть — это была Бьондет- [735] та! Но тут другая рука подхватила его, и он очутился в объятиях ма­тери. Альвар проснулся, задыхаясь от ужаса. Несомненно, этот жут­кий сон был плодом расстроенного воображения: теперь уже нельзя было сомневаться, что Бьондетта — существо из плоти и крови. Аль­вар поклялся дать ей счастье, если она все-таки выживет. Через три недели Бьондетта очнулась. Альвар окружил ее самой нежной заботой. Она быстро поправлялась и расцветала с каждым днем. Наконец он осмелился задать вопрос о страшном видении в развалинах Портичи. Бьондетта утверждала, что это была хитрость некромантов, замысливших унизить и поработить Альвара. Но силь­фиды, саламандры и ундины, восхищенные его смелостью, решили оказать ему поддержку, и Бьондетта предстала перед ним в образе собачки. Ей было дозволено принять телесную оболочку ради союза с мудрецом — она добровольно стала женщиной и обнаружила, что у нее есть сердце, которое всецело принадлежит возлюбленному. Одна­ко без поддержки Альвара она обречена стать самым несчастным су­ществом на свете. Месяц прошел в упоительном блаженстве. Но когда Альвар ска­зал, что для женитьбы ему нужно испросить материнское благослове­ние, Бьондетта обрушилась на него с упреками. Удрученный юноша решил тем не менее отправиться в Эстремадуру. Бьондетта нагнала его около Турина. По ее словам, негодяй Бернадильо осмелел после отъезда Альвара и обвинил ее в том, что она — злой дух, виновный в похищении капитана квардии короля Неаполитанского. Все в ужасе отвернулись от нее, и ей с большим трудом удалось вырваться из Ве­неции. Альвар, преисполненный раскаяния, все же не отказался от мысли навестить мать. Казалось, все препятствовало этому намере­нию: карета постоянно ломалась, стихии бушевали, лошади и мулы поочередно приходили в неистовство, а Бьондетта твердила, что Аль­вар хочет погубить их обоих. Неподалеку от Эстремадуры юноше по­палась на глаза Берта, сестра его кормилицы. Эта честная поселянка сказала ему, что донья Менсия находится при смерти, ибо не смогла перенести известий об ужасном поведении сына. Невзирая на про­тесты Бьондетты, Альвар приказал гнать в Маравильяс, но тут у каре­ты снова лопнула ось. К счастью, поблизости оказалась ферма, принадлежавшая герцогу Медине Сидонии. Арендатор Маркое при­ветливо встретил неожиданных гостей, пригласив их принять участие в свадебном пиршестве. Альвар вступил в беседу с двумя цыганками, которые обещали рассказать ему много интересного, но Бьондетта сделала все, чтобы помешать этому разговору. Ночью случилось неиз­бежное — юноша, растроганный слезами возлюбленной, не сумел [736] высвободиться из сладостных объятий. Наутро счастливая Бьондетта попросила не называть ее больше именем, которое дьяволу не подо­бает — отныне признаний в любви ждет Вельзевул. Потрясенный Альвар не оказал никакого сопротивления, и враг рода человеческого опять овладел им, а затем предстал перед ним в своем подлинном виде — вместо прелестного личика на подушке появилась голова от­вратительного верблюда. Чудовище с мерзким хохотом высунуло бес­конечно длинный язык и страшным голосом вопросило по-италь­янски: «Что ты хочешь?» Альвар, зажмурив глаза, бросился ничком на пол. Когда он очнулся, светило яркое солнце. Фермер Маркое ска­зал ему, что Бьондетта уже уехала, щедро расплатившись за них обоих. Альвар сел в карету. Он был в таком смятении, что почти не мог говорить. В замке его радостно встретила мать — живая и невреди­мая. Несчастный юноша упал к ее ногам и в порыве раскаяния рас­сказал обо всем, что с ним произошло. С удивлением выслушав его, мать сказала, что Берта уже давно прикована к постели тяжким неду­гом. Сама донья Менсия и не думала посылать ему деньги сверх по­ложенного содержания, а добрый конюший Пимиентос скончался восемь месяцев тому назад. Наконец, у герцога Медины Сидонии нет никаких владений в тех местах, где побывал Альвар. Несомненно, юноша стал жертвой обманчивых видений, поработивших его рассу­док. Призванный тотчас священник подтвердил, что Альвар избегнул величайшей опасности, какой только может подвергнуться человек. Но в монастырь уходить не нужно, ибо враг отступился. Конечно, он попытается вновь оживить в памяти прелестное видение — прегра­дой этому должен стать законный брак. Если избранница будет обла­дать небесной прелестью и талантами, Альвар никогда не почувствует искушения принять ее за дьявола.
2Жак-Анри Бернарден де Сен-Пьер (Jacques Henri Bernardin de Saint-Pierre) 1737-1814Поль и Виргиния (Paul et Virginie) - Роман (1788)В предисловии автор пишет о том, что ставил себе в этом маленьком сочинении большие цели. Он попытался описать в нем почву и рас­тительность, не похожие на европейские. Писатели слишком долго усаживали своих влюбленных на берегу ручьев под сенью буков, а он решил отвести им место на побережье моря, у подножия скал, в тени кокосовых пальм. Автору хотелось соединить красоту тропичес­кой природы с нравственной красотой некоего маленького общества. Он ставил перед собой задачу сделать очевидными несколько великих истин, в том числе ту, что счастье заключается в жизни, согласной с природой и добродетелью. Люди, о которых он пишет, существовали в действительности, и в основных своих событиях история их под­линна. На восточном склоне горы, поднимающейся за Портом Людови­ка, что на Острове Франции (ныне — остров Маврикий), видны раз­валины двух хижин. Однажды, сидя на пригорке у их подножия, рассказчик познакомился со стариком, который поведал ему историю двух семейств, живших в этих местах два десятка лет назад. В 1726 г. один молодой человек родом из Нормандии по фамилии де Латур приехал на этот остров с молодой женой искать счастья. [757] Жена его была старинного рода, но ее семья воспротивилась ее браку с человеком, который не был дворянином и лишила ее приданого. Оставив жену в Порте Людовика, он отплыл на Мадагаскар, чтобы купить там несколько чернокожих и вернуться обратно, но во время путешествия заболел и умер. Жена его осталась вдовой, не имея ровно ничего, кроме одной негритянки, и решила обрабатывать вмес­те с невольницей клочок земли и тем добывать себе средства к суще­ствованию. В этой местности уже около года жила веселая и добрая женщина по имени Маргарита. Маргарита родилась в Бретани в про­стой крестьянской семье и жила счастливо, пока ее не соблазнил сосед дворянин. Когда она понесла, он бросил ее, отказавшись даже обеспечить ребенка. Маргарита решила покинуть родные места и скрыть свой грех вдали от родины. Старый негр Доминго помогал ей возделывать землю. Госпожа де Латур обрадовалась, встретившись с Маргаритой, и вскоре женщины подружились. Они разделили между собой площадь котловины, насчитывавшую около двадцати десятин, и построили рядом два домика, чтобы постоянно видеться, беседовать и помогать друг другу. Старик, живший за горой, считал себя их сосе­дом и был крестным отцом сначала сына Маргариты, которого назва­ли Полем, а потом дочери госпожи де Латур, которую нарекли Виргинией. Доминго женился на негритянке госпожи де Латур Марии, и все жили в мире и согласии. Дамы с утра до вечера пряли пряжу, и этой работы им хватало на содержание себя и своих се­мейств. Они довольствовались самым необходимым, в город ходили редко и надевали башмаки только по воскресеньям, направляясь рано утром в церковь Пампельмуссов. Поль и Виргиния росли вместе и были неразлучны. Дети не умели ни читать, ни писать, и вся их наука заключалась в обоюдном угожде­нии и помощи. Госпожа де Латур тревожилась за дочь: что станется с Виргинией, когда она вырастет, ведь у нее нет никакого состояния. Госпожа де Латур написала во Францию богатой тетушке и при каж­дом удобном случае писала снова и снова, пытаясь пробудить у той добрые чувства к Виргинии, но после долгого молчания старая ханжа наконец прислала письмо, где говорила о том, что племянница заслу­жила свою печальную участь. Не желая прослыть чересчур жестокой, тетушка все же попросила губернатора, господина де Лабурдонне, взять племянницу под свое покровительство, но так отрекомендовала ее, что только настроила губернатора против бедной женщины. Мар­гарита утешала госпожу де Латур: «К чему нам твои родственники! Разве Господь нас покинул? Он один нам отец». Виргиния была добра, как ангел. Однажды, накормив беглую не­вольницу, она пошла вместе с ней к ее хозяину и вымолила для нее [758] прощение. Возвращаясь с Черной Реки, где жил хозяин беглянки, Поль и Виргиния заблудились и решили заночевать в лесу. Они стали читать молитву; как только они закончили ее, послышался собачий лай. Оказалось, что это их пес Фидель, вслед за которым показался и негр Доминго. Видя тревогу двух матерей, он дал Фиделю понюхать старое платье Поля и Виргинии, и верный пес сразу бросился по сле­дам детей. Поль превратил котловину, где жили оба семейства, в цветущий сад, искусно насадив в ней деревья и цветы. Каждый угол этого сада имел свое название: утес Обретенной Дружбы, лужайка Сердечного Согласия. Место у источника под сенью двух кокосовых пальм, поса­женных счастливыми матерями в честь рождения детей, называлось Отдохновение Виргинии. Время от времени госпожа де Латур читала вслух какую-нибудь трогательную историю из Ветхого или Нового за­вета. Члены маленького общества не мудрствовали над священными книгами, ибо все богословие их, как и богословие природы, заключа­лось в чувстве, а вся мораль, как и мораль Евангелия, — в действии. Обе женщины избегали общения и с богатыми поселенцами, и с бед­ными, ибо одни ищут угодников, а другие часто злы и завистливы. При этом они проявляли столько предупредительности и учтивости, особенно по отношению к беднякам, что постепенно приобрели ува­жение богатых и доверие бедных. Каждый день был для двух малень­ких семей праздником, но самыми радостными праздниками для Поля и Виргинии были именины их матерей. Виргиния пекла пироги из пшеничной муки и угощала ими бедняков, а на следующий день устраивала для них праздник. У Поля и Виргинии не было ни часов, ни календарей, ни летописей, ни исторических, ни философских книг. Они определяли часы по тени, отбрасываемой деревьями, вре­мена года узнавали по тому, цветут ли или плодоносят сады, л годы исчисляли по сборам урожаев. Но вот с некоторых пор Виргинию стал мучить неведомый недуг. То беспричинная веселость, то беспричинная грусть овладевали ею. В присутствии Поля она испытывала смущение, краснела и не решалась поднять на него глаза. Маргарита все чаще заговаривала с госпожой де Латур о том, чтобы поженить Поля и Виргинию, но госпожа де Латур считала, что дети слишком молоды и слишком бедны. Посове­товавшись со Стариком, дамы решили отправить Поля в Индию. Они хотели, чтобы он продал там то, что в избытке имеется в округе: неочищенный хлопок, черное дерево, камедь — и купил несколько рабов, а по возвращении женился на Виргинии, но Поль отказался покинуть родных и близких ради обогащения. Тем временем прибыв­ший из Франции корабль привез госпоже де Латур письмо от тетуш- [759] ки. Она наконец смягчилась и звала племянницу во Францию, а если здоровье не позволяло той совершить столь долгое путешествие, нака­зывала прислать к ней Виргинию, обещая дать девушке хорошее вос­питание. Госпожа де Латур не могла и не хотела пускаться в путь. Губернатор стал уговаривать ее отпустить Виргинию. Виргиния не желала ехать, но мать, а за ней и духовник стали убеждать ее, что та­кова воля Божия, и девушка скрепя сердце согласилась. Поль с огор­чением наблюдал, как Виргиния готовится к отъезду. Маргарита, видя грусть сына, рассказала ему, что он всего лишь сын бедной крестьян­ки и вдобавок незаконнорожденный, следственно, он не пара Вирги­нии, которая со стороны матери принадлежит к богатой и знатной семье. Поль решил, что Виргиния в последнее время сторонилась его из презрения. Но когда он заговорил с Виргинией о разнице в их происхождении, девушка поклялась, что едет не по своей воле и ни­когда не полюбит и не назовет братом другого юношу. Поль хотел сопровождать Виргинию в путешествии, но обе матери и сама Вирги­ния уговорили его остаться. Виргиния дала обет вернуться, дабы со­единить свою судьбу с его судьбой. Когда Виргиния уехала, Поль попросил Старика научить его грамоте, чтобы он мог переписываться с Виргинией. От Виргинии долго не было вестей, и госпожа де Латур лишь стороной узнала, что ее дочь благополучно прибыла во Фран­цию. Наконец через полтора года пришло первое письмо от Вирги­нии. Девушка писала, что отправила до этого несколько писем, но не получила на них ответа, и поняла, что их перехватили: теперь она приняла меры предосторожности и надеется, что это ее письмо дой­дет по назначению. Родственница отдала ее в пансион при большом монастыре близ Парижа, где ее учили разным наукам, и запретила всякие сношения с внешним миром. Виргиния очень скучала по своим близким. Франция казалась ей страной дикарей, и девушка чувствовала себя одиноко. Поль очень грустил и часто сидел под па­пайей, которую некогда посадила Виргиния. Он мечтал поехать во Францию, служить королю, составить себе состояние и стать знатным вельможей, чтобы заслужить честь стать мужем Виргинии. Но Старик объяснил ему, что его планы неосуществимы и незаконное происхож­дение закроет ему доступ к высшим должностям. Старик поддержи­вал веру Поля в добродетель Виргинии и надежду на ее скорое возвращение. Наконец утром двадцать четвертого декабря 1744 г. на горе Открытий подняли белый флаг, означавший, что в море показал­ся корабль. Лоцман, отплывший из гавани для опознания корабля, вернулся лишь к вечеру и сообщил, что корабль бросит якорь в Порте Людовика на следующий день после полудня, если будет по­путный ветер. Лоцман привез письма, среди которых было и письмо [760] от Виргинии. Она писала, что бабушка сначала хотела насильно вы­дать ее замуж, потом лишила наследства и наконец отослала домой, причем в такое время года, когда путешествия особенно опасны. Узнав, что Виргиния находится на корабле, все поспешили в город. Но погода испортилась, налетел ураган, и корабль стал тонуть. Поль хотел броситься в море, чтобы помочь Виргинии либо умереть, но его удержали силой. Матросы попрыгали в воду. Виргиния вышла на па­лубу и простирала руки к возлюбленному. Последний матрос, оста­вавшийся на корабле, бросился к ногам Виргинии и умолял ее снять одежды, но она с достоинством отвернулась от него. Она одной рукой придерживала платье, другую прижала к сердцу и подняла вверх свои ясные глаза. Она казалась ангелом, который улетает на небо. Водяной вал накрыл ее. Когда волны вынесли ее тело на берег, то оказалось, что она сжимала в руке образок — подарок Поля, с ко­торым она обещала никогда не расставаться. Виргинию похоронили близ Пампельмусской церкви. Поль не мог утешиться и умер через два месяца после Виргинии. Неделю спустя за ним последовала Мар­гарита. Старик перевез госпожу де Латур к себе, но она пережила Поля и Маргариту лишь на месяц. Перед смертью она простила бес­сердечную родственницу, обрекшую Виргинию на гибель. Старую женщину постигло суровое возмездие. Она мучилась угрызениями со­вести и несколько лет страдала приступами ипохондрии. Перед смер­тью она пыталась лишить наследства родственников, которых ненавидела, но те засадили ее за решетку, как сумасшедшую, а на имущество наложили опеку. Она умерла, сохранив, в довершение всех бед, довольно рассудка, чтобы сознавать, что ограблена и прези­раема теми самыми людьми, чьим мнением всю жизнь дорожила. Мыс, который корабль не мог обогнуть накануне урагана, назвали мысом Несчастья, а бухту, куда выбросило тело Виргинии, — бухтой Могилы. Поля похоронили подле Виргинии у подножия бамбуков, рядом находятся могилы их нежных матерей и верных слуг. Старик остался один и стал подобен другу, у которого нет больше друзей, отцу, лишившемуся своих детей, путнику, одиноко блуждающему по земле. Закончив свой рассказ, Старик удалился, проливая слезы, да и его собеседник, слушая его, уронил не одну слезу.
3Жан де Лабрюйер (Jean de La Bruyere) 1645-1696Характеры, или Нравы нынешнего века (Les Caracteres) - Сатирические афоризмы (1688)В предисловии к своим «Характерам» автор признается, что целью книги является попытка обратить внимание на недостатки общества, «сделанные с натуры», с целью их исправления. В каждой из 16 глаз он в строгой последовательности излагает свои «характеры», где пишет следующее: «Все давно сказано». Убедить других в непогрешимости своих вку­сов крайне трудно, чаще всего получается собрание «благоглупостей». Более всего невыносима посредственность в «поэзии, музыке, жи­вописи и ораторском искусстве». Пока еще не существует великих произведений, сочиненных кол­лективно. Чаще всего люди руководствуются «не вкусом, а пристрастием». Не упустите случая высказать похвальное мнение о достоинствах рукописи, и не стройте его только на чужом мнении, Автор должен спокойно воспринимать «злобную критику», и тем более не вычеркивать раскритикованных мест. [596] «Высокий стиль газетчика — это болтовня о политике». Напрасно сочинитель хочет стяжать восхищенные похвалы своему труду. Глупцы восхищаются. Умные одобряют сдержанно. Высокий стиль раскрывает ту или иную истину при условии, что тема выдержана в благородном тоне. «Критика — это порою не столько наука, сколько ремесло, тре­бующее скорей выносливости, чем ума». «Неблагодарно создавать громкое имя, жизнь подходит к концу, а работа едва начата». Внешняя простота — чудесный убор для выдающихся людей. Хорошо быть человеком, «о котором никто не спрашивает, знатен ли он?» В каждом поступке человека сказывается характер. Ложное величие надменно, но сознает свою слабость и показывает себя чуть-чуть. Мнение мужчины о женщинах редко совпадает с мнением жен­щин. Женщин надо разглядывать, «не обращая внимания на их причес­ку и башмаки». Нет зрелища прекраснее, «чем прекрасное лицо, и нет музыки слаще звука любимого голоса». Женское вероломство полезно тем, «что излечивает мужчин от ревности». Если две женщины, твои приятельницы, рассорились, «то прихо­дится выбирать между ними, или терять обеих». Женщины умеют любить сильнее мужчин, «но мужчины более способны к дружбе». «Мужчина соблюдает чужую тайну, женщина же свою». Сердце воспаляется внезапно, дружба требует времени. Мы любим тех, кому делаем добро, и ненавидим тех, кого оби­дим. «Нет излишества прекраснее, чем излишество благодарности». «Нет ничего бесцветнее характера бесцветного человека». умный человек не бывает назойлив. Быть в восторге от самого себя и своего ума — несчастье. Талантом собеседника отличается «не тот, кто говорит сам, а тот, с кем охотно говорят другие». «Не отвергай похвалу — прослывешь грубым». «Тесть не любит зятя, свекор любит невестку; теща любит зятя, свекровь не любит невестку: все в мире уравновешивается». [597] «Легче и полезнее приладиться к чужому нраву, чем приладить чужой нрав к своему». «Склонность к осмеиванию говорит о скудости ума». Друзья взаимно укрепляют друг друга во взглядах и прощают друг другу мелкие недостатки. Не подавай советов в светском обществе, только себе навредишь. «Догматический тон всегда является следствием глубокого невеже­ства». «Не старайтесь выставить богатого глупца на осмеяние — все на­смешки на его стороне». Богатство иных людей приобретено ценой покоя, здоровья, чести, совести — не завидуй им. В любом деле можно разбогатеть, притворяясь честным. Тот, кого возвысила удача в игре, «не желает знаться с равными себе и льнет только к вельможам». Не удивительно, что существует много игорных домов, удивитель­но, как много людей, которые дают этим домам средства к существо­ванию. «Порядочному человеку непростительно играть, рисковать большим проигрышем — слишком опасное мальчишество». «Упадок людей судейских и военного звания состоит в том, что свои расходы они соразмеряют не с доходами, а со своим положени­ем». Столичное общество делится на кружки, «подобные маленьким государствам: у них свои законы, обычаи, жаргон. Но век этих круж­ков недолог — от силы два года». Тщеславие столичных жительниц противнее грубости простолюди­нок. «Вы нашли преданного друга, если, возвысившись, он не раззнако­мился с вами». Высокую и трудную должность легче занять, чем сохранить. «Да­вать обещания при дворе столь же опасно, сколь трудно их не да­вать». Наглость — свойство характера, врожденный порок. «К высокому положению ведут два пути: протоптанная прямая дорога и окольная тропа в обход, которая гораздо короче», Не ждите искренности, справедливости, помощи и постоянства от человека, который явился ко двору с тайным намерением возвысить­ся. «У нового министра за одну ночь появляется множество друзей и родственников». [598] «Придворная жизнь — это серьезная, холодная и напряженная игра». И выигрывает ее самый удачливый. «Раб зависит только от своего господина, честолюбец — от всех, кто способен помочь его возвышению». «Хороший острослов — дурной человек». От хитрости до плутов­ства — один шаг, стоит прибавить к хитрости ложь, и получится плу­товство. Вельможи признают совершенство только за собой, однако един­ственное, что у них не отнимешь, это большие владения и длинный ряд предков. «Они не желают ничему учиться — не только управле­нию государством, но и управлению своим домом». Швейцар, камердинер, лакей судят о себе по знатности и богатст­ву тех, кому служат. Участвовать в сомнительной затее опасно, еще опасней оказаться при этом с вельможей. Он выпутается за твой счет. Храбрость — это особый настрой ума и сердца, который переда­ется от предков к потомкам. Не уповай на вельмож, они редко пользуются возможностью сде­лать нам добро. «Они руководствуются только велениями чувства, поддаваясь первому впечатлению». «О сильных мира сего лучше всего молчать. Говорить хорошо — почти всегда значит льстить, говорить дурно — опасно, пока они живы, и подло, когда они мертвы». Самое разумное — примириться с тем образом правления, при котором ты родился. У подданных деспота нет родины. Мысль о ней вытеснена корыс­тью, честолюбием, раболепством. «Министр или посол — это хамелеон. Он прячет свой истинный нрав и одевает нужную в данный момент личину. Все его замыслы, нравственные правила, политические хитрости служат одной зада­че — не даться в обман самому и обмануть других». Монарху не хватает лишь одного — радостей частной жизни. Фаворит всегда одинок, у него нет ни привязанностей, ни друзей. «Все процветает в стране, где никто не делает различия между ин­тересами государства и государя». В одном отношении люди постоянны: они злы, порочны, равно­душны к добродетели. «Стоицизм — пустая игра ума, выдумка». Человек в действитель­ности выходит из себя, отчаивается, надсаживается криком. [599] «Плуты склонны думать, что все остальные подобны им; они не вдаются в обман, но и сами не обманывают других подолгу». «Гербовая бумага — позор человечества: она изобретена, дабы на­поминать людям, что они дали обещания, и уличать их, когда они от­рицают это». «Жизнь — это то, что люди больше всего стремятся сохранить и меньше всего берегут». Нет такого изъяна или телесного несовершенства, которого не подметили бы дети, стоит им его обнаружить, как они берут верх над взрослыми и перестают с ними считаться. «Люди живут слишком недолго, чтобы извлечь урок из собствен­ных ошибок». «Предвзятость низводит самого великого человека до уровня само­го ограниченного простолюдина». Здоровье и богатство, избавляя человека от горького опыта, дела­ют его равнодушным; люди же, сами удрученные горестями, гораздо сострадательнее к ближнему. «Человек посредственного ума словно вырублен из одного куска: он постоянно серьезен, не умеет шутить». Высокие должности делают людей великих еще более великими, ничтожных — еще более ничтожными. «Влюбленный старик — одно из величайших уродств в природе». «Найти тщеславного человека, считающего себя счастливым, так же трудно, как найти человека скромного, который считал бы себя чересчур несчастным». «Манерность жестов, речи и поведения нередко бывает следстви­ем праздности или равнодушия; большое чувство и серьезное дело возвращают человеку его естественный облик». «Великое удивляет нас, ничтожное отталкивает, а привычка «при­миряет и с теми и с другими». «Звание комедианта считалось позорным у римлян и почетным у греков. Каково положение актеров у нас? Мы смотрим на них, как римляне, а обходимся с ними, как греки». «Языки — это всего лишь ключ, открывающий доступ к науке, но презрение к ним бросает тень и на нее». «Не следует судить о человеке по лицу — оно позволяет лишь строить предположения». «Человек, чей ум и способности всеми признаны, не кажется без­образным, даже если он уродлив — его уродства никто не замечает». [600] «Человек самовлюбленный — это тот, в ком глупцы усматривают бездну достоинств. Это нечто среднее между глупцом и нахалом, в нем есть кое-что от того и от другого». «Словоохотливость — один из признаков ограниченности». Чем больше наши ближние похожи на нас, тем больше они нам нравятся. «Льстец равно невысокого мнения и о себе, и о других». «Свобода — это не праздность, а возможность свободно распола­гать своим временем и выбирать себе род занятий». Кто не умеет с толком употребить свое время, тот первый жалуется на его нехватку. Любителю редкостей дорого не то, что добротно или прекрасно, а то, что необычно и диковинно и есть у него одного. «Женщина, вошедшая в моду, похожа на тот безымянный синий цветок, который растет на нивах, глушит колосья, губит урожай и за­нимает место полезных злаков». «Разумный человек носит то, что советует ему портной; презирать моду так же неразумно, как слишком следовать ей». «Даже прекрасное перестает быть прекрасным, когда оно не­уместно». «За бракосочетание с прихожан берут больше, чем за крестины, а крестины стоят дороже, чем исповедь; таким образом, с таинств взи­мается налог, который как бы определяет их относительное достоин­ство». «Пытка — это удивительное изобретение, которое безотказно губит невиновного, если он слаб здоровьем, и спасает преступника, если он крепок и вынослив». «К распоряжениям, сделанным умирающими в завещаниях, люди относятся как к словам оракулов: каждый понимает и толкует их по-своему, согласно собственным желаниям и выгоде». «Люди никогда не доверяли врачам, и всегда пользовались их услу­гами». Пока люди не перестанут умирать, врачей будут осыпать на­смешками и деньгами. Шарлатаны обманывают тех, кто хочет быть обманут. «Христианская проповедь превратилась ныне в спектакль», никто не вдумывается в смысл слова божьего, «ибо проповедь стала прежде всего забавой, азартной игрой, где одни состязаются, а другие держат пари». «Ораторы в одном отношении похожи на военных: они идут на больший риск, чем люди других профессий, зато быстрее возвыша­ются». [601] Как велико преимущество живого слова перед писаным. Наслаждаясь здоровьем, люди сомневаются в существовании бо­га, равно как не видят греха в близости с особой легких нравов; сто­ит им заболеть, как они бросают наложницу и начинают верить в творца. «Невозможность доказать, что бога нет, убеждает меня в том, что он есть». «Если исчезнет нужда в чем-либо, исчезнут искусства, науки, изо­бретения, механика». Заканчивает книгу Лабрюйер словами: «Если читатель не одобрит эти «Характеры», я буду удивлен; если одобрит, я все равно буду удивляться».
4Жан де Лафонтен (Jean de La Fontaine) 1621-1695Крестьянин и Смерть (La Mort et le Bucheron) - Басня (1668-1694)Холодной зимой старик крестьянин набирает валежника и, кряхтя, несет его в свою дымную лачужку. Остановившись на пути передох­нуть, он опускает с плеч вязанку дров, садится на нее и принимается жаловаться на судьбу. В обращенной к самому себе речи старик вспоминает о том, какую он терпит нужду, о том, как измучили его «подушное, бояр­щина, оброк», о том, что за всю жизнь у него не было ни единого радостного дня, и в унынии призывает свою Смерть. В этот же миг та появляется и вопрошает: «Зачем ты звал меня, старик?» Испугавшись ее сурового вида, крестьянин быстро отвечает, что-де всего лишь затем, чтобы она помогла ему поднять его вязанку. Из этой истории ясно видно: как жизнь ни плоха, умирать еще хуже.
5Жан де Лафонтен (Jean de La Fontaine) 1621-1695Дуб и Тростинка (Le Chene et le Roseau) - Басня (1668-1694)Однажды Дуб в разговоре с Тростинкой сочувствует ей: она ведь такая тонкая, слабенькая; она клонится под маленьким воробьем, и даже легкий ветер ее шатает. Вот он — он смеется над вихрями и грозами, в любую непогоду стоит прямо и твердо, а своими ветвями может защитить тех, кто растет внизу. Однако Тростинка не прини­мает его жалости. Она заявляет, что ветер хотя и гнет ее, но не лома­ет; Дубу же бури доселе не вредили, это правда, «но — подождем конца!» И не успевает она это вымолвить, как с севера прилетает свире­пый аквилон. Тростиночка припадает к земле и тем спасается. Дуб же держится, держится... однако ветер удваивает силы и, взревев, вы­рывает его с корнем.
6Жан де Лафонтен (Jean de La Fontaine) 1621-1695Голубь и Муравей (La Colombe et la Fourmi) - Басня (1668-1694)Как-то молодой Голубь в полуденную жару слетает к ручью напиться и видит в воде Муравья, сорвавшегося со стебелька. Бедняжка барах­тается из последних сил и вот-вот утонет. Добрый Голубок срывает побег травы и бросает его Муравью; тот влезает на травинку и благо­даря этому спасается. Не проходит и минуты, как на берегу ручья появляется босой бродяга с ружьем. Он видит Голубя и, прельстив­шись такой добычей, целится в него. Но Муравей приходит на выруч­ку другу — он кусает бродягу за пятку, и тот, вскрикнув от боли, опускает ружье. А Голубок, заметив опасность, благополучно улетает.
7Жан де Лафонтен (Jean de La Fontaine) 1621-1695Кошка, превращенная в женщину (La Chatte metamorphosee en femme) - Басня (1668-1694)Давным-давно жил-был некий чудак, страстно любивший свою кошку. Он не может без нее жить: кладет спать в свою постель, ест с ней из одной тарелки; наконец, решает на ней жениться и молит Судьбу, чтобы она превратила его кошку в человека. Вдруг чудо свер­шается — на месте киски появляется прекрасная девушка! Чудак без [501] ума от радости. Он не устает обнимать, целовать и ласкать свою воз­любленную. Та тоже влюблена в него и на предложение руки и серд­ца отвечает согласием (в конце концов, жених не стар, хорош собой и богат — никакого сравнения с котом!). Они спешат под венец. Вот свадьба кончается, гости расходятся, и молодые остаются одни. Но как только счастливый супруг, горя желанием, начинает раздевать свою жену, она вырывается и бросается... куда же? под кровать — там пробежала мышь. Природной склонности ничем истребить нельзя.
8Жан де Лафонтен (Jean de La Fontaine) 1621-1695Члены тела и Желудок (Les Membres et l'Estomac) - Басня (1668-1694)В этой басне автор говорит о величии королей и их связи с поддан­ными, пользуясь для этого сравнением с желудком — все тело чувст­вует, доволен желудок или нет. Как-то раз Члены тела, устав трудиться для Желудка, решают по­жить лишь для собственного удовольствия, без горя, без волнений. Ноги, Спина, Руки и прочие объявляют, что больше не будут ему слу­жить, и, действительно, перестают работать. Однако и пустой Желу­док уже не обновляет кровь. Все тело поражается болезнью. Тут-то Члены узнают, что тот, кого они считали бездельником, пекся об их благе больше их самих. Так и с королями: лишь благодаря королю и его законам каждый человек может спокойно зарабатывать себе на хлеб. Некогда люди возроптали на то, что сенату достаются почести, а им — только подати и налоги, и начали бунтовать. Но Меневий Агриппа рассказал им эту басню; все признали справедливость его слов, и народное волнение успокоилось.
9Жан де Лафонтен (Jean de La Fontaine) 1621-1695Откупщик и Сапожник (Le Savetier et le Financier) - Басня (1668-1694)Богатый Откупщик живет в пышных хоромах, ест сладко, пьет вкус­но. Сокровища его неисчислимы, он всякий день дает банкеты и пиры. Словом, жить бы ему да радоваться, но вот беда — Откупщи­ку никак не удается всласть поспать. Ночью он не может заснуть не то из-за страха перед разорением, не то в тяжких думах о Божьем суде, а вздремнуть на заре тоже не получается из-за пения соседа, [502] Дело в том, что в стоящей рядом с хоромами хижине живет бедняк-сапожник, такой веселый, что с утра до ночи поет без умолку. Что тут делать Откупщику? Велеть соседу замолчать не в его власти; про­сил — просьба не действует. Наконец он придумывает и тотчас посылает за соседом. Тот при­ходит. Откупщик ласково расспрашивает его о житье-бьггье. Бедняк не жалуется: работы хватает, жена добра и молода. Откупщик спра­шивает, а не желает ли Сапожник стать богаче? И, получив ответ, что ни одному человеку богатство не помешает, вручает бедняку мешок с деньгами: «ты мне за правду полюбился». Сапожник, схва­тив мешок, бежит домой и той же ночью зарывает подарок в погре­бе. Но с тех пор и у него начинается бессонница. Ночью Сапожника тревожит всякий шум — все кажется, что идет вор. Тут уж песни на ум не идут! В конце концов бедняк возвращает мешок с деньгами Откупщи­ку, присовокупив: «...Живи ты при своем богатстве, А мне за песни и за сон Не надобен и миллион».
10Жан де Лафонтен (Jean de La Fontaine) 1621-1695Похороны Львицы (Les obseques de la Lionne) - Басня (1668-1694)У Льва скончалась жена. Звери, чтобы выразить ему свое сочувствие, собираются отовсюду. Царь зверей плачет и стонет на всю свою пе­щеру, и, вторя властелину, на тысячи ладов ревет придворный штат (так бывает при всех дворах: люди — лишь отражение настроений и прихотей царя). Один Олень не плачет по Львице — та в свое время погубила его жену и сына. Придворные льстецы немедленно доносят Льву, что Олень не изъявляет должного горя и смеется над всеобщей скорбью. Разъяренный Лев велит волкам убить изменника. Но тот заявляет, что ему-де явилась почившая царица, вся лучезарная, и приказала не рыдать по ней: она вкусила в раю тысячи наслаждений, познала ра­дости блаженного чертога и счастлива. Услышав такое, весь двор еди­ногласно сходится на том, что Оленю было откровение. Лев с дарами отпускает его домой. Владык всегда надо тешить сказочными снами. Даже если они разгневаны на вас — польстите им, и они назовут вас своим другом.
11Жан де Лафонтен (Jean de La Fontaine) 1621-1695Пастух и Король (Le Berger et le Roi) - Басня (1668-1694)Всей нашей жизнью владеют два демона, которым подчинены слабые человеческие сердца. Один из них зовется Любовью, а второй — Чес­толюбием. Владения второго шире — в них порой включается и Лю­бовь. Этому можно найти много примеров, но в басне речь пойдет о другом. В былые времена некий разумный Король, увидев, как благодаря заботам Пастуха стада последнего год от года умножаются и прино­сят изрядный доход, призывает его к себе, говорит: «Ты пастырем людей достоин быть» и дарует ему звание верховного судьи. Хотя Пастух необразован, он обладает здравым смыслом, и потому судит справедливо. Как-то раз бывшего пастуха навещает Отшельник. Он советует приятелю не вверяться монаршей милости — она ласкает, грозя опа­лой. Судья лишь беззаботно смеется, и тогда Отшельник рассказывает ему притчу о слепце, который, потеряв свой бич, нашел на дороге за­мерзшую Змею и взял ее в руки вместо кнута. Напрасно прохожий убеждал его бросить Змею — тот, уверенный, что его заставляют рас­статься с хорошим кнутом из зависти, отказался. И что же? Змея, отогревшись, ужалила упрямца в руку. Отшельник оказывается прав. Вскоре к Королю приходят клевет­ники: они уверяют, что судья думает только о том, как бы разбога­теть. Проверив эти слухи, Король обнаруживает, что бывший пастух живет просто, без роскоши и пышности. Однако клеветники не уни­маются и твердят, что судья наверняка хранит свои сокровища в сун­дуке за семью печатями. В присутствии всех сановников Король велит открыть сундук судьи — но там находят только старую, заношенную пастушескую одежду, сумку и свирель. Все смущены... А Пастух, надев эту не возбуждающую зависти и обид одежду, на­всегда уходит из судейских палат. Он доволен: он знал час своего мо­гущества и час падения; теперь честолюбивый сон рассеялся, но «у кого ж из нас нет честолюбия, хотя бы на крупицу?». К А. Строева
12Жан Мелье (Jean Meslier) 1664-1729Завещание (Le Testament) - Трактат (1729, полностью опубл. 1864)В предисловии автор сообщает, что при жизни не мог открыто вы­сказать свои мысли о способах управления людьми и об их религиях, поскольку это было бы сопряжено с очень опасными и прискорбны­ми последствиями. Цель настоящего труда — разоблачить те нелепые заблуждения, среди которых все имели несчастье родиться и жить — самому же автору приходилось поддерживать их. Эта неприятная обязанность не доставляла ему никакого удовольствия — как могли заметить его друзья, он исполнял ее с великим отвращением и до­вольно небрежно. С юного возраста автор видел заблуждения и злоупотребления, от которых идет все зло на свете, а с годами еще больше убедился в сле­поте и злобе людей, в бессмысленности их суеверий, в несправедли­вости их способа управления. Проникнув в тайны хитрой политики честолюбцев, стремящихся к власти и почету, автор легко разгадал источник и происхождение суеверий и дурного управления — кроме того, ему стало понятно, отчего люди, считающиеся умными и обра­зованными, не возражают против подобного возмутительного поряд­ка вещей. [613] Источник всех зол и всех обманов — в тонкой политике тех, кто стремится властвовать над своими ближними или желает приобрести суетную славу святости. Эти люди не только искусно пользуются на­силием, но и прибегают ко всякого рода хитростям, чтобы одурма­нить народ. Злоупотребляя слабостью и легковерием темной и беспомощной народной массы, они без труда заставляют ее верить в то, что выгодно им самим, а затем благоговейно принимать тирани­ческие законы. Хотя на первый взгляд религия и политика противо­положны и противоречивы по своим принципам, они неплохо уживаются друг с другом, как только заключат между собой союз и дружбу: их можно сравнить с двумя ворами-карманниками, работаю­щими на пару. Религия поддерживает даже самое дурное правитель­ство, а правительство в свою очередь поддерживает даже самую глупую религию. Всякий культ и поклонение богам есть заблуждение, злоупотребле­ние, иллюзия, обман и шарлатанство. Все декреты и постановления, издаваемые именем и властью бога или богов, являются измышлени­ем человека — точно так же, как великолепные празднества, жер­твоприношения и прочие действия религиозного характера, совершаемые в честь идолов или богов. Все это было выдумано хит­рыми и тонкими политиками, использовано и умножено лжепроро­ками и шарлатанами, слепо принято на веру глупцами и невеждами, закреплено законами государей и сильных мира сего. Истинность всего вышесказанного будет доказана с помощью ясных и вразуми­тельных доводов на основании восьми доказательств тщетности и ложности всех религий. Доказательство первое основано на том, что все религии являются измышлением человека. Невозможно допустить их божественное происхождение, ибо все они противоречат одна другой и сами друг друга осуждают. Следовательно, эти различные религии не могут быть истинными и проистекать из якобы божественного начала истины. Именно поэтому римско-католические приверженцы Христа убежде­ны, что имеется лишь одна истинная религия — их собственная. Они считают основным положением своего учения и своей веры следую­щее: существуют только один господь, одна вера, одно крещение, одна церковь, а именно апостольская римско-католическая церковь, вне которой, как они утверждают, нет спасения. Отсюда с очевиднос­тью можно вывести заключение, что все прочие религии сотворены человеком. Говорят, что первым выдумал этих мнимых богов некий Нин, сын первого царя ассириян, и случилось это примерно ко вре­мени рождения Исаака или, по летосчислению евреев, в 2001 г. от [614] сотворения мира. Говорят, что после смерти своего отца Нин поста­вил ему кумир (получивший вскоре после этого имя Юпитера), и потребовал, чтобы все поклонялись этому идолу, как богу — таким образом и произошли все виды идолопоклонства, распространившие­ся затем на земле. Доказательство второе исходит из того, что в основе всех религий лежит слепая вера — источник заблуждений, иллюзий и обмана. Никто из христопоклонников не может доказать с помощью ясных, надежных и убедительных доводов, что его религия действительно богом установленная религия. Вот почему они уже много веков спо­рят между собой по этому вопросу и даже преследуют друг друга огнем и мечом, защищая каждый свои верования. Разоблачение лжи­вой христианской религии будет одновременно приговором и всем прочим вздорным религиям. Истинные христиане считают, что вера есть начало и основа спасения. Однако эта безумная вера всегда слепа и является пагубным источником смут и вечных расколов среди людей. Каждый стоит за свою религию и ее священные тайны не по соображениям разума, а из упорства — нет такого зверства, к кото­рому не прибегали бы люди под прекрасным и благовидным пред­логом защиты воображаемой истины своей религии. Но нельзя поверить, чтобы всемогущий, всеблагий и премудрый бог, которого христопоклонники сами называют богом любви, мира, милосердия, утешения и прочее, пожелал основать религию на столь роковом и пагубном источнике смут и вечных распрей — слепая вера в тысячу и тысячу раз пагубнее, чем брошенное богиней раздора на свадьбе Пелея и Фетиды золотое яблоко, которое стало затем причиной гибе­ли града и царства Трои. Доказательство третье выводится из ложности видений и божест­венных откровений. Если бы в нынешние времена человек вздумал похвалиться чем-нибудь подобным, его сочли бы за полоумного фана­тика. Где видимость божества в этих аляповатых сновидениях и пус­тых обманах воображения? Представьте себе такой пример: несколько иностранцев, например немцев или швейцарцев, придут во Францию и, повидав самые прекрасные провинции королевства, объ­явят, что бог явился им в их стране, велел им отправиться во Фран­цию и обещал отдать им и их потомкам все прекрасные земли и вотчины от Роны и Рейна до океана, обещал им заключить вечный союз с ними и их потомками, благословить в них все народы земли, а в знак своего союза с ними велел им обрезать себя и всех младенцев мужского пола, родившихся у них и у их потомства. Найдется ли че­ловек, который не станет смеяться над этим вздором и не сочтет [615] этих иностранцев помешанными? Но россказни якобы святых пат­риархов Авраама, Исаака, и Иакова заслуживают не более серьезного отношения, чем эти вышеупомянутые бредни. И если бы три почтен­ных патриарха поведали о своих видениях в наши дни, то преврати­лись бы во всеобщее посмешище. Впрочем, эти мнимые откровения изобличают сами себя, ибо даны только в пользу отдельных лиц и одного народа. Нельзя поверить, чтобы бог, предполагаемый беско­нечно благим, совершенным и справедливым, совершил столь возму­тительную несправедливость по отношению к другим лицам и народам. Лживые заветы изобличают себя и в трех других отношени­ях: 1) пошлым, позорным и смешным знаком мнимого союза бога с людьми; 2) жестоким обычаем кровавых закланий невинных живот­ных и варварским повелением бога Аврааму принести ему в жертву своего собственного сына; 3) явным неисполнением прекрасных и щедрых обещаний, которые бог, по словам Моисея, надавал трем на­званным патриархам. Ибо еврейский народ никогда не был много­численным — напротив, заметно уступал по численности другим народам. А остатки этой жалкой нации в настоящее время считаются самым ничтожным и презренным народом в мире, не имеющим нигде своей территории и своего государства. Не владеют евреи даже той страной, которая, как они утверждают, обещана и дана им богом на вечные времена. Все это с очевидностью доказывает, что так назы­ваемые священные книги не были внушены богом. Доказательство четвертое вытекает из ложности мнимых обетова­нии и пророчеств. Христопоклонники утверждают, что только бог может с достоверностью предвидеть и предсказывать будущее задолго до его наступления. Они уверяют также, что будущее было возвещено пророками. Что же представляли собой эти божьи человеки, говорив­шие якобы по наитию святого духа? То были либо подверженные галлюцинациям фанатики, либо обманщики, которые прикидывались пророками, чтобы легче водить за нос темных и простых людей. Есть подлинная примета для распознания лжепророков: каждый пророк, предсказания которого не сбываются, а, напротив, оказываются лож­ными, не является настоящим пророком. Например, знаменитый Моисей обещал и пророчествовал своему народу от имени бога, что он будет особо избранным от бога, что бог освятит и благословит его превыше всех народов земли и даст ему в вечное владение страну ха­наанскую и соседние области — все эти прекрасные и заманчивые обещания оказались ложными. То же самое можно сказать о велере­чивых пророчествах царя Давида, Исайи, Иеремии, Иезекииля, Да­ниила, Амоса, Захарии и всех прочих. [616] Доказательство пятое: религия, которая допускает, одобряет и даже разрешает в своем учении и морали заблуждения, не может быть божественным установлением. Христианская же религия и в особенности римская ее секта допускает, одобряет и разрешает пять заблуждений: 1) она учит, что существует только один бог, и одно­временно обязывает верить, что существуют три божественных лица, из которых каждое есть истинный бог, причем этот тройственный и единый бог не имеет ни тела, ни формы, ни какого бы то ни было образа; 2) она приписывает божественность Иисусу Христу — смерт­ному человеку, который даже в изображении евангелистов и учени­ков был всего лишь жалким фанатиком, бесноватым соблазнителем и злополучным висельником; 3) она приказывает почитать в качестве бога и спасителя миниатюрные идолы из теста, которые выпекаются между двух железных листов, освящаются и вкушаются повседневно; 4) она провозглашает, что бог создал Адама и Еву в состоянии телес­ного и душевного совершенства, но затем изгнал обоих из рая и обрек всем жизненным невзгодам, а также вечному проклятию со всем их потомством; 5) наконец, она под страхом вечного проклятия обязывает верить, что бог сжалился над людьми и послал им спасите­ля, который добровольно принял постыдную смерть на кресте, дабы искупить их грехи и пролитием крови своей дать удовлетворение правосудию бога-отца, глубоко оскорбленного непослушанием перво­го человека. Доказательство шестое: религия, которая терпит и одобряет зло­употребления, противные справедливости и хорошему управлению, поощряя даже тиранию сильных мира во вред народу, не может быть истинной и действительно богоустановленной, ибо божествен­ные законы и установления должны быть справедливыми и беспри­страстными. Христианская религия терпит и поощряет не менее пяти или шести подобных злоупотреблений: 1) она освящает огром­ное неравенство между различными состояниями и положением людей, когда одни рождаются лишь для того, чтобы деспотически властвовать и вечно пользоваться всеми удовольствиями жизни, а дру­гие обречены быть нищими, несчастными и презренными рабами; 2) она допускает существование целых категорий людей, которые не приносят действительной пользы миру и служат только в тягость на­роду — эта бесчисленная армия епископов, аббатов, капелланов и монахов наживает огромные богатства, вырывая из рук честных тру­жеников заработанное ими в поте лица; 3) она мирится с неправед­ным присвоением в частную собственность благ и богатств земли, которыми все люди должны были бы владеть сообща и пользоваться [617] на одинаковом положении; 4) она оправдывает неосновательные, возмутительные и оскорбительные различия между семьями — в ре­зультате люди с более высоким положением желают использовать это преимущество и воображают, что имеют большую цену, чем все про­чие; 5) она устанавливает нерасторжимость брака до смерти одного из супругов, отчего получается бесконечное множество неудачных браков, в которых мужья чувствуют себя несчастными мучениками с дурными женами или же жены чувствуют себя несчастными мучени­цами с дурными мужьями; 6) наконец, христианская религия освя­щает и поддерживает самое страшное заблуждение, которое делает большинство людей окончательно несчастными на всю жизнь — речь идет о почти повсеместной тирании великих мира сего. Государи и их первые министры поставили себе главным правилом доводить на­роды до истощения, делать их нищими и жалкими, чтобы привести к большей покорности и отнять у них всякую возможность предприни­мать что-нибудь против власти. В особо тяжком положении находит­ся народ Франции, ибо последние ее короли зашли дальше всех прочих в утверждении своей абсолютной власти и довели подданных до самой крайней степени бедности. Никто не пролил столько крови, не был виновником убийства стольких людей, не заставлял вдов и сирот пролить столько слез, не разорил и не опустошил столько горо­дов и провинций, как покойный король Людовик XIV, прозванный Великим не за какие-либо похвальные или достославные деяния, ко­торых он никогда не совершал, а за великие несправедливости, захва­ты, хищения, опустошения, разорение и избиение людей, проис­ходившие по его вине повсюду — как на суше, так и на море. Доказательство седьмое исходит из ложности самого представле­ния людей о мнимом существовании бога. Из положений современ­ной метафизики, физики и морали с полной очевидностью явствует, что нет никакого верховного существа, поэтому люди совершенно не­правильно и ложно пользуются именем и авторитетом бога для уста­новления и защиты заблуждений своей религии, равно как и для поддержания тиранического господства своих царей. Совершенно ясно, откуда проистекает первоначальная вера в богов. В истории о мнимом сотворении мира определенно указывается, что бог евреев и христиан разговаривал, рассуждал, ходил и прогуливался по саду ни дать ни взять как самый обыкновенный человек — там же сказано, что бог создал Адама по образу и подобию своему. Стало быть, весь­ма вероятно, что мнимый бог был хитрецом, которому захотелось по­смеяться над простодушием и неотесанностью своего товарища — Адам же, судя по всему, был редким разиней и дураком, поэтому так [618] легко поддался уговорам своей жены и лукавым обольщениям змея. В отличие от мнимого бога, материя бесспорно существует, ибо она встречается повсюду, находится во всем, каждый может видеть и ощущать ее. В чем же тогда непостижимая тайна творения? Чем больше вдумываешься в различные свойства, какими приходится на­делять предполагаемое высшее существо, тем более запутываешься в лабиринте явных противоречий. Совсем иначе обстоит дело с систе­мой естественного образования вещей из самой материи, поэтому го­раздо проще признать ее самое первопричиной всего, что существует. Нет такой силы, которая создавала бы нечто из ничего — это означа­ет, что время, место, пространство, протяжение и даже сама материя не могли быть сотворены мнимым богом. Доказательство восьмое вытекает из ложности представлений о бессмертии души. Если бы душа, как утверждают христопоклонники, была чисто духовной, у нее не было бы ни тела, ни частей, ни формы, ни облика, ни протяжения — следовательно, она не представляла бы собой ничего реального, ничего субстанционального. Однако душа, одушевляя тело, сообщает ему силу и движение, поэтому она должна иметь тело и протяжение, ибо суть бытия в этом и заключается. Если же спросить, что становится с этой подвижной и тонкой материей в момент смерти, можно без колебаний сказать, что она моментально рассеивается и растворяется в воздухе, как легкий пар и легкий выдох — приблизительно так же, как пламя свечи угасает само собой за истощением того горючего материала, которым оно питается. Есть и еще одно весьма осязательное доказательство материальности и смертности человеческой души: она крепнет и слабеет по мере того, как крепнет и слабеет тело человека — если бы она была бессмерт­ной субстанцией, ее сила и мощь не зависели бы от строения и со­стояния тела. Девятым и последним своим доказательством автор считает согла­сованность восьми предыдущих: по его словам, ни один довод и ни одно рассуждение не уничтожают и не опровергают друг друга — на­против, поддерживают и подтверждают друг друга. Это верный при­знак, что все они опираются на твердое и прочное основание самой истины, так как заблуждение в таком вопросе не могло бы находить себе подтверждения в полном согласии столь сильных и неотразимых доводов. Обращаясь в заключение ко всем народам земли, автор призывает людей забыть распри, объединиться и восстать против общих вра­гов — тирании и суеверий. Даже в одной из мнимо святых книг ска­зано, что бог свергнет гордых князей с трона и посадит смиренных [619] на их место. Если лишить спесивых тунеядцев обильного питательно­го сока, доставляемого трудами и усилиями народа, они иссохнут, как засыхают травы и растения, корни которых лишены возможности впитывать соки земли. Равным образом, нужно избавиться от пустых обрядов ложных религий. Есть лишь одна-единсгвенная истинная ре­лигия — это религия мудрости и чистоты нравов, честности и бла­гопристойности, сердечной искренности и благородства души, решимости окончательно уничтожить тиранию и суеверный культ богов, стремления поддерживать повсюду справедливость и охранять народную свободу, добросовестного труда и благоустроенной жизни всех сообща, взаимной любви друг к другу и нерушимого сохранения мира. Люди обретут счастье, следуя правилам, основам и заповедям этой религии. Они останутся жалкими и несчастными рабами до тех пор, пока будут терпеть господство тиранов и злоупотребления от за­блуждений.
13Жан Расин (Jean Racine) 1639-1699Андромаха (Andromaque) - Трагедия (1667)Источником для этой пьесы послужил рассказ Энея из третьей книги «Энеиды» Вергилия. Действие происходит в античные времена в Эпире, области на северо-западе Греции. После падения Трои вдова убитого Гектора Андромаха становится пленницей Пирра, сына Ахилла, Пирр является царем Эпира, он сохраняет жизнь Андромахе и ее сыну, против чего выступают другие греческие цари — Менелай, Одиссей, Агамемнон. Кроме того, Пирр обещал жениться на дочери Менелая Гермионе, однако тянет со свадьбой и оказывает знаки вни­мания Андромахе. Цари направляют к Пирру посла, сына Агамемно­на Ореста, с просьбой выполнить свои обещания — казнить Андромаху и ее сына и взять в жены Гермиону. Орест же влюблен в Гермиону и втайне надеется, что Пирр откажется от своего обеща­ния. Встретившись с Пирром, он говорит ему, что если сын Гектора останется в живых, то в будущем начнет мстить грекам за отца. Пирр же отвечает, что не надо загадывать так далеко вперед, что мальчик — это его трофей, и лишь ему решать судьбу потомка Гек­тора, Пирр упрекает царей в непоследовательности и жестокости: уж если они так боятся этого ребенка, то почему же не убили его сразу, [574] во время разграбления Трои, когда шла война и рубили всех подряд. Но во время мира «жестокости нелепы», и Пирр отказывается оба­грить руки кровью. Что же касается Гермионы, то Пирр втайне наде­ется, что Орест убедит ее вернуться к отцу, и тогда он вздохнет свободнее, ибо его влечет к Андромахе. Появляется Андромаха, и Пирр говорит ей, что греки требуют смерти ее сына, но он готов отказать им и даже начать войну из-за ребенка, если Андромаха вступит с ним в брак. Однако та отвечает отказом — после смерти Гектора ей не нужны ни блеск, ни слава ца­рицы, и уж раз нельзя спасти сына, то она готова умереть вместе с ним. Тем временем оскорбленная Гермиона говорит своей служанке, что ненавидит Пирра и хочет разрушить его союз с Андромахой, что их горести — «ей лучшая награда», но она еще колеблется и не знает, что делать — то ли отдать предпочтение Оресту, то ли наде­яться на любовь Пирра. Появляется Орест и говорит Гермионе о своей неугасимой и без­надежной любви к ней. Гермиона ведет двойную игру и отвечает Оресту, что всегда помнит о нем и порой вздыхает. Она требует, чтобы Орест узнал, что решил Пирр — отослать ее к отцу или взять в жены. Орест надеется, что Пирр откажется от Гермионы. Пирр также ведет двойную игру и при встрече с Орестом заявля­ет, что передумал и готов отдать сына Гектора грекам и взять в жены Гермиону. Он поручает Оресту известить ее об этом. Тот не знает, что и думать. Пирр же говорит своему воспитателю Фениксу, что слишком долго добивался благосклонности Андромахи и слишком многим рисковал ради нее и все тщетно — в ответ одни упреки. Он не может решить окончательно, что ему делать. Орест между тем в отчаянии — он хочет похитить Гермиону и не слушает разумных доводов своего друга Пилада, который советует ему бежать из Эпира. Орест не желает страдать один — пусть с ним страдает и Гермиона, лишившись Пирра и трона. Гермиона же, забыв об Оресте, расхваливает достоинства Пирра и уже видит себя его супругой. К ней приходит Андромаха с просьбой уговорить Пирра отпус­тить ее с сыном на пустынный остров укрыться от людей. Гермиона отвечает, что от нее ничего не зависит — Андромахе самой нужно просить Пирра, ибо ей он не откажет. Андромаха приходит к Пирру и на коленях умоляет его не отда­вать сына, но тот отвечает, что во всем виновата она сама, так как не ценит его любовь и покровительство. В последний момент Пирр [575] предлагает Андромахе выбирать: корона или смерть сына. Церемония бракосочетания уже назначена. Подруга Андромахи Сефиза говорит ей, что материнский долг превыше всего и надо уступить. Андромаха колеблется — ведь Пирр разрушил ее город Трою, она решает спросить совета у тени Гектора. Позже Андромаха раскрывает свой план Сефизе. Узнав волю Гек­тора, она решает согласиться стать Пирровой женой, но только до тех пор, пока не кончится свадебный обряд. Как только жрец закон­чит обряд и Пирр перед алтарем даст клятву стать отцом ее ребенку, Андромаха заколется кинжалом. Так она останется верна своему долгу перед погибшим мужем и сохранит жизнь сыну, ибо Пирр уже не сможет отказаться от своей клятвы в храме. Сефиза же должна будет напоминать Пирру, что он поклялся любить пасынка и воспи­тывать его. Гермиона, узнав, что Пирр переменил свое решение и женится на троянке, требует, чтобы Орест отомстил за ее позор и убил Пирра во время церемонии в храме. Этим он заслужит ее любовь. Орест ко­леблется: он не может решиться на убийство царя, всадив ему нож в спину, ибо такой поступок в Греции никто не похвалит. Орест готов сразиться «в войне прямой и честной». Гермиона же требует, чтобы Пирр был убит в храме еще до бракосочетания — тогда не будет разглашен ее позор всему народу. Если же Орест откажется, то она сама пойдет в храм и убьет кинжалом Пирра, а потом и себя — ей лучше погибнуть с ним, чем оставаться живой с трусливым Орестом. Услышав это, Орест соглашается и направляется в храм совершить убийство. Гермиона встречается с Пирром и выслушивает его оправдания: он говорит, что заслужил ее укор, но не может противиться страс­ти — «безвольный и влюбленный», он жаждет, рассудку вопреки, на­звать женой ту, которая его не только не любит, а просто ненавидит. В этом и состоит основная мысль пьесы Расина — «препятствовать страстям напрасно, как грозе». Герои «Андромахи», как и многих пьес драматурга, не могут поступать согласно разуму и долгу не пото­му, что не хотят. Они знают, в чем их долг, но не свободны в своих поступках, так как не могут побороть охватившие их страсти. Гермиона отвечает Пирру, что он пришел красоваться перед ней своей нечестностью, что он «чтит лишь произвол» и не держит своего слова. Она напоминает Пирру, как он в Трое убил старого царя При­ама и «удушил» его дочь Поликсену — вот какими геройствами он «прославился». Пирр замечает в ответ, что раньше ошибался, считая, что Гермио­на любит его. Но теперь, после таких слов понимает, что она хотела [576] стать его женой лишь по долгу, а не по любви. Тем легче ей будет перенести его отказ. Услышав это, Гермиона приходит в ярость — разве она не люби­ла Пирра? Как смеет он так говорить! Ведь она приплыла к нему «с другого края света», где не один герой искал ее руки, и долго ждала, когда же Пирр объявит ей свое решение. Теперь же она грозит ему расплатой: боги отомстят ему за то, что он нарушает свои обещания. Оставшись одна, Гермиона пытается разобраться в своих чувствах. Она разрывается между любовью и ненавистью и все же решает, что Пирр должен умереть, раз уж он не достался ей, ибо она слишком многим пожертвовала ради него. Если же Орест не решится на убий­ство, то она сама совершит его, а потом заколет и себя. Ей уже все равно, кто умрет — Орест или Пирр, лишь бы как-то излить свой гнев. Появляется Орест и рассказывает Гермионе о том, как его отряд вошел в храм и после совершения обряда зарубил Пирра. Она, слыша это, приходит в ярость и проклинает Ореста. Вместо того чтобы воз­ликовать, она обвиняет его в гнусном убийстве героя. Орест напоми­нает ей, что все сделал по ее приказу. Она же отвечает ему, что он поверил словам влюбленной женщины, у которой помрачился рассу­док, что она совсем не того хотела, о чем говорила, что у нее «сердце и уста между собой в разладе». Орест должен был дать ей одуматься и не спешить с подлым мщением Пирру. Орест в одиночестве размышляет о том, как смог он, забыв дово­ды рассудка, совершить подлое убийство и — для кого же? — для той, кто, навязав ему гнусную роль убийцы, за все отплатила неблаго­дарностью! Орест сам себя презирает после всего происшедшего. По­является его друг Пилад и призывает Ореста бежать из Эпира, ибо толпа врагов хочет убить их. Гермиона же, оказывается, покончила с собой над трупом Пирра. При этих словах Орест понимает, что боги решили его наказать, что он рожден на свет несчастным и теперь ему остается утонуть в крови Пирра, Гермионы и своей собственной. Он бредит — ему кажется, что это Пирр, а не Пилад стоит перед ним и его целует Гермиона. Потом ему мерещатся эринии, головы которых увиты змеями. Это богини мщения, преследующие Ореста за убийст­во матери, Клитемнестры. Согласно мифу, Орест отомстил матери за убийство отца, Агамемнона. С тех пор его всю жизнь преследуют эринии. В конце пьесы Орест просит эриний уступить место Гермио­не — пусть она мучает его. А. П. Шишкин [577]
14Жан Расин (Jean Racine) 1639-1699Британнк (Britannicus) - Трагедия (1669)Действие происходит в Древнем Риме во дворце императора Нерона. Он взошел на трон незаконно, благодаря своей матери Агриппине. Императором должен был стать Британик, сын второго мужа Агрип­пины Клавдия, но она сумела подкупить армию и сенат и возвела на трон своего сына. Нерон, вопреки влиянию своих высоконравствен­ных наставников воина Бурра и драматурга Сенеки, которого отправ­ляют в ссылку, уже начинает показывать свой гнусный характер и выказывает неуважение к матери, которой обязан всем. Он не скры­вает своей вражды к Британику, видя в нем соперника. Агриппина предчувствует, что Нерон будет жестоким тираном, что он лжив и двуличен. Он похищает возлюбленную Британика Юнию, из рода императора Августа, и держит у себя во дворце. Нерон сторонится матери и не слушает ее советов, как управлять Римом. Она хотела бы вернуть то время, когда юный Нерон еще не был опьянен своим могуществом, не знал, как угодить Риму и пере­кладывал на плечи матери все бремя власти. Тогда «незримая» Агрип­пина, скрытая за занавесом, могла слышать все, что говорили цезарю сенаторы, приглашенные во дворец, и она знала, как управлять госу­дарством, и указывала сыну, что делать. Теперь же Агриппина обви­няет Бурра в том, что он возводит преграды между ней и цезарем, чтобы вместе с ним править. Бурр возражает ей: он воспитывал им­ператора, а не покорного слугу, который во всем будет слушаться ма­тери. Агриппина уязвлена тем, то сын правит самостоятельно, и считает, что Нерон препятствует браку Юнии и Британика, которого добивается она, и тем самым дает матери понять, что ее мнение уже ничего не значит. Британик рассказывает Агриппине, что Юнию ночью легионеры насильно привели во дворец. Агриппина готова помочь Британику. Он сомневается в ее искренности, однако его наставник Нарцисс уве­ряет его, что Нерон обидел свою мать и она будет действовать с Британиком заодно. Главное, советует он, — быть твердым и не жаловаться на судьбу, ибо во дворце чтят силу, а к жалобам безучаст­ны. Британик в ответ сетует, что друзья отца от него отвернулись и Нерону известен каждый его шаг. В своих покоях Нерон с Бурром и Нарциссом обсуждают поведе­ние Агриппины. Император многое прощает своей матери, которая настраивает против него Британика. Нерон признается Нарциссу, что влюблен в Юнию, а тот сообщает, что у цезаря есть счастливый со- [578] перник — Британик. Нерон хочет развестись со своей женой Октавией под предлогом, что от нее не имеет наследника трона. Но он боится матери, которая поднимет шум, если сын восстанет на «свя­тость Гименея» и захочет разорвать узы, благословленные ею. На­рцисс обещает передать цезарю все, о чем узнает он от Британика. Нерон собирается расстроить брак Юнии и Британика. Встретив Юнию во дворце, он восхищается ее красотой. Юния говорит, что сочетать ее браком с Британиком — воля отца Британика, покойного императора Клавдия, и Агриппины. Нерон возражает ей, что жела­ние Агриппины ничего не значит. Он сам выберет мужа Юнии. Она напоминает цезарю, что не может вступать в брак с неравным себе по крови, ведь она из императорского рода. Нерон объявляет ей, что он сам будет ее супругом, ибо во всей империи лишь он один досто­ин такого сокровища. Небеса отвергли его союз с Октавией, и Юния по праву займет ее место. Юния поражена. Нерон требует, чтобы Юния выказала холодность Британику, в противном случае того ждет кара. Нерон будет наблюдать за их встречей. При встрече с Британиком Юния умоляет его быть осторожным, ибо у стен есть уши. Британик не понимает, почему она так пуглива, ему кажется, что Юния забыла его и пленилась Нероном. Подслушав их разговор, Нерон убеждается, что Британик и Юния любят друг друга. Он решает помучить соперника и приказывает На­рциссу разжечь в Британике сомнения и ревность. Нарцисс готов сделать для императора все, что угодно. Бурр советует Нерону не ссориться с матерью, которая имеет вли­яние в Риме, а чтобы не раздражать Агриппину, он должен перестать встречаться с Юнией и оставить мысли о разводе с Октавией. Нерон не желает слушать своего наставника и заявляет, что не дело воина судить о любви — пусть Бурр советует ему, как поступать в бою. Ос­тавшись один, Бурр размышляет о том, насколько своенравен Нерон, не слушает никаких советов, хочет, чтобы все совершалось по его воле. Это опасно. Бурр решает посоветоваться с Агриппиной. Агриппина обвиняет Бурра, что он не смог держать в узде моло­дого императора, который отстранил от трона мать, а теперь еще и хочет развестись с Октавией. Агриппина замышляет с помощью войск и Британика восстановить свою власть. Бурр не советует ей так поступать, ибо Агриппину никто не послушает, а Нерон только при­дет в ярость. Императора можно уговорить лишь «кротостью речей». Британик сообщает Агриппине, что у него в сенате есть сообщни­ки, готовые выступить против императора. Но Агриппина не хочет помощи сената и собирается угрозами заставить Нерона отказаться [579] от Юнии, а если это не поможет, то оповестить Рим о замыслах це­заря. Британик обвиняет Юнию в том, что она забыла его ради Нерона. Юния умоляет верить ей и ждать «лучших дней», она предупреждает Британика, что он в опасности, ибо Нерон подслушал их разговор и требовал, чтобы Юния отвергла Британика, угрожая ему расправой. Появляется Нерон и требует, чтобы Британик ему повиновался. Тот с негодованием отвечает, что у цезаря нет права на глумление, насилие и развод с женой, что римский народ не одобрит поступки импера­тора. Нерон же считает, что народ молчит, а это главное. Юния умо­ляет Нерона пощадить Британика, ведь это его брат (отец Британика усыновил Нерона), и ради их примирения готова стать весталкой. Император приходит в ярость и велит взять Британика под стражу. Он винит во всем Агриппину и приказывает приставить к ней ох­рану. Агриппина и Нерон встречаются, и Агриппина произносит свой знаменитый монолог о том, сколько злодейств совершила она ради того, чтобы Нерон стал императором. Она подкупила сенат, который разрешил ее брак с ее дядей, императором Клавдием. Потом она уп­росила Клавдия усыновить Нерона, затем по ее наговорам Клавдий отдалил от себя всех тех, кто мог бы помочь его сыну Британику унаследовать престол. Когда же Клавдий умер, то она скрыла от Рима это, а Бурр уговорил войска присягнуть Нерону, а не Британику. Потом двойная весть была сразу объявлена народу: Клавдий мертв, а цезарем стал Нерон. Сын же вместо благодарности отдалился от ма­тери и окружил себя беспутными юнцами. Нерон в ответ заявляет матери, что она привела его на трон на­верное уж не для того, чтобы управлять им и державой. Ведь Риму нужен владыка, а не владычица, Нерон обвиняет мать в заговоре про­тив него. Агриппина отвечает, что он сошел с ума, что всю жизнь свою она посвятила лишь ему. Она готова умереть, но предупреждает цезаря, что римский народ этого не простит Нерону. Агриппина тре­бует, чтобы Нерон отпустил Британика и не ссорился с ним. Тот на словах обещает все исполнить. При встрече с Бурром Нерон говорит ему, что пора покончить с Британиком, а потом легко будет укротить и его мать. Бурр в ужасе, а Нерон заявляет, что не собирается считаться с мнением народа и кровь ему нипочем. Бурр призывает цезаря не вставать на путь зла, ибо это кровавый путь — друзья Британика поднимут голову и ста­нут мстить, разгорится страшная вражда, и в каждом подданном це­зарю будет чудиться враг. Гораздо благороднее творить добро. Бурр на коленях умоляет Нерона помириться с Британиком. Тот уступает. [580] К Нерону приходит Нарцисс и говорит, что достал у известной в Риме отравительницы Локусты быстродействующий яд, чтобы отра­вить Британика. Нерон колеблется, однако Нарцисс пугает его тем, что Британик может узнать о яде и начнет мстить. Нерон отвечает что не хочет прослыть братоубийцей. Нарцисс же призывает цезаря быть выше добра и зла и ни от кого не зависеть — делать лишь то, что тот считает нужным. Доброта лишь свидетельствует о слабости правителя, перед злом же все склоняются. Если Нерон отравит брата и разведется с женой, то никто в Риме ему слова не скажет. Нерон должен заткнуть рты своим наставникам Бурру и Сенеке и править сам. Тем временем Британик сообщает Юнии, что Нерон помирился с ним и созывает в честь этого пир. Британик рад, что теперь нет пре­град между ним и Юнией. Но Юния встревожена, она предчувствует беду. Нерону нельзя верить, он страшный лицемер, как и его окру­жение. Она считает, что этот пир всего лишь западня. Появляется Агриппина и говорит, что Британика уже все ждут, а цезарь хочет поднять кубок за их дружбу. Агриппина уверяет Юнию, что она добилась от Нерона всего, чего хотела, что у него больше нет от матери тайн и что он не способен на злое дело. Вбегает Бурр и сообщает, что Британик при смерти, что Нерон искусно скрыл от всех свой замысел и на пиру дал Британику чашу с вином, в которое Нарцисс положил яд. Британик выпил за дружбу с Нероном и упал бездыханный. Окружение Нерона спокойно смотре­ло на императора, а взор того не омрачился. Нарцисс же не мог скрыть своей радости. Бурр покинул зал. Агриппина заявляет Нерону, что знает, кто отравил Британика. Тот с показным удивлением спрашивает, о ком она говорит. Агрип­пина отвечает — это он, Нерон, совершил убийство. Появившийся Нарцисс выдает цезаря и заявляет, что тому нет нужды скрывать свои дела. Агриппина горько упрекает Нерона в том, что цезарь из­брал себе достойных пособников и столь же достойно начал с отрав­ления брата. Теперь очередь, видимо, за ней. Но смерть матери ему даром не пройдет — совесть не даст покоя, пойдут новые убийства и в конце концов Нерон падет жертвой собственных злодейств. Оставшись вдвоем, Агриппина и Бурр говорят, что их ждет смерть и они к ней готовы — цезарь на все способен. Появляется подруга Агриппины Альбина и сообщает, что Юния, узнав о смерти Британи­ка, бросилась на площадь к статуе Августа и при народе молила его позволить ей стать весталкой и не быть опозоренной Нероном. Народ повел ее в храм. Нерон не посмел вмешаться, но угодливый [581] Нарцисс попытался воспрепятствовать Юнии и был убит толпой. Увидев это, Нерон в бессильной ярости вернулся во дворец и бродит там. Он что-то замышляет. Агриппина и Бурр решают еще раз воз­звать к совести и благоразумию императора ради предотвращения зла.
15Жан Расин (Jean Racine) 1639-1699Ифигения (Ifigenie) - Трагедия (1674)Действие происходит в Авлиде, в лагере Агамемнона Тоскующий царь будит верного слугу Аркаса. Тот чрезвычайно удивлен удручен­ным видом своего господина: потомку богов Агамемнону во всем бла­говолит удача — недаром на его дочери хочет жениться бестрепетный воитель Ахилл, главнейший из греческих героев. Ифи­гения скоро прибудет вместе с матерью в Авлиду, где должен совер­шиться брачный обряд. Царь плачет, и Аркас испуганно спрашивает, не случилось ли какого несчастья с его детьми или супругой. Агамем­нон в ответ восклицает, что не допустит смерти дочери. увы, он со­вершил ужасную ошибку, но твердо намерен ее исправить. Когда небывалый штиль сковал греческие корабли в гавани, братья Атриды обратились к жрецу Калхасу, и тот возгласил волю богов: греки долж­ны принести в жертву юную деву, в чьих жилах течет кровь Елены — путь на Трою будет закрыт, пока Ифигения не взойдет на алтарь Дианы. Потрясенный Агамемнон готов был вступить в борьбу с ко­варной судьбой и отказаться от похода, но хитроумный улисс сумел переубедить его. Гордость и тщеславие пересилили родительскую жа­лость: царь дал согласие на страшную жертву и, чтобы заманить Ифигению с Клитемнестрой в Авлиду, прибегнул к обману — напи­сал письмо от имени Ахилла, который в то время выступил в поход против врагов своего отца. Герой уже вернулся, однако пугает царя не гнев его, а то, что Ифигения в счастливом неведении летит на­встречу своей любви — к своей гибели. Лишь преданный Аркас может предотвратить беду: нужно перехватить женщин в пути и ска­зать им, будто Ахилл желает отложить свадьбу и что виной тому Эрифила — пленница, вывезенная с Лесбоса. Истинную подоплеку никто не должен узнать, иначе ахейцы взбунтуются против малодуш­ного царя, а Клитемнестра никогда не простит замысла отдать на за­клание дочь. В шатер Агамемнона являются Ахилл и улисс. Юный герой, не подозревая об уловке с письмом, жаждет пойти под венец с люби­мой — кроме того, ему не терпится покарать надменный Илион. Агамемнон напоминает ему о неизбежной гибели под стенами Трои, но Ахилл не желает ничего слушать: парки возвестили матери Фети­де, что ее сына ждет либо долгая жизнь в безвестности, либо ранняя гибель и вечная слава — он выбирает второй жребий. улисс с удовле­творением слушает эти пылкие речи: напрасно Агамемнон боялся, что Ахилл воспрепятствует жертвоприношению, без которого не со- [585] стоится долгожданный поход. Угадывая смятение царя, улисс укоря­ет его за отступничество: в свое время именно Агамемнон заставил женихов Елены поклясться в том, что они станут ее верными защит­никами — ахейцы оставили дома, любимых жен и детей только ради поруганной чести Менелая. Царь гневно отвечает, что о величии души легко рассуждать, когда льется чужая кровь — вряд ли улисс проявил бы подобную непоколебимость в отношении собственного сына Телемака. Тем не менее слово будет сдержано, если Ифигения прибудет в Авлиду. Быть может, боги не хотят ее гибели: она могла задержаться в пути или же мать приказала ей остаться в Аргосе. Царь осекается на полуслове, увидев своего слугу Эврибата Тот сообщает, что царица прибыла, хотя свадебный поезд сбился с дороги и долго плутал в тем­ном лесу. С Клитемнестрой и Ифигенией едет юная пленница Эри-фила, которая желает вопросить жреца Калхаса о своей судьбе. Греческое войско ликует, приветствуя семью любимого царя. Агамем­нон в ужасе — теперь дочь обречена. улисс, догадавшись об уловке царя, пытается утешить его: такова воля богов, и смертным нельзя роптать на них. Зато впереди ждет блистательная победа: Елена будет возвращена Менелаю, а Троя повержена во прах — и все это благо­даря мужеству Агамемнона! Пленница Эрифила раскрывает душу наперснице Дорине. Судьба преследует ее с младенчества: она не знает своих родителей, и было предсказано, что тайна рождения откроется ей лишь в смертный час. Но самое тяжкое испытание ждет ее впереди — это свадьба Ифигении и Ахилла. Эрифила признается изумленной Дорине, что влюби­лась в героя, который отнял у нее свободу и девичью честь — этот кровавый злодей покорил ее сердце, и только ради него она отправи­лась в Авлиду. Завидев Агамемнона с дочерью, Эрифила отходит в сторону. Ифигения ластится к отцу, пытаясь понять причину его яв­ного смущения и холодности. Царь спешит уйти, и Ифигения делит­ся своими тревогами с Эрифилой: отец печален, а жених не показывается на глаза — быть может, он теперь думает только о войне. Входит взбешенная Клитемнестра с письмом в руке. Намере­ния Ахилла изменились: он предлагает отсрочить свадьбу — такое по­ведение недостойно героя. Царской дочери не пристало ждать от него милости, поэтому обе они должны немедленно покинуть лагерь. Эрифила не может скрыть своей радости, и Ифигения внезапно дога­дывается, отчего пленница так стремилась в Авлиду — причиной тому вовсе не Калхас, а любовь к Ахиллу. Теперь все стало понят­но — и удрученный вид отца, и отсутствие жениха. В этот момент появляется сам Ахилл, и Ифигения гордо объявляет ему о своем не- [586] медленном отъезде. Изумленный Ахилл обращается за разъяснениями к Эрифиле: он тaк спешил увидеться с невестой, хотя Агамемнон и твердил, что дочь не приедет — отчего же Ифигения избегает его и что означают туманные речи Улисса? Если кто-то вздумал над ним подшутить, он воздаст обидчику сполна. Эрифила поражена в самое сердце: Ахилл любит Ифигению! Но еще не все потеряно: царь явно боится за дочь, царевну в чем-то обманывают, от Ахилла что-то скры­вают — возможно, еще удастся насладиться мщением. Клитемнестра изливает свои обиды Агамемнону: они с дочерью уже готовы были уехать, но тут явился встревоженный Ахилл и умо­лил их остаться — он поклялся отомстить презренным клеветникам, обвинившим его в измене Ифигении. Агамемнон с готовностью при­знает, что напрасно доверился ложному слуху. Он лично отведет дочь к алтарю, но царице не следует показываться в лагере, где все дышит предчувствием кровопролития. Клитемнестра ошеломлена — лишь матери подобает передать дочь в руки жениха. Агамемнон непоколе­бим: если царица не хочет прислушаться к просьбе, пусть подчинится приказу. Как только царь уходит, появляются счастливые Ахилл и Ифигения. Царевна просит жениха даровать свободу Эрифиле в этот радостный для них обоих час, и Ахилл с готовностью обещает. Верному Аркасу поручено отвести Ифигению к алтарю. Слуга дал зарок молчать, но не выдерживает и сообщает о том, какая судьба уготована царевне. Клитемнестра падает к ногам Ахилла, умоляя спасти дочь. Герой, потрясенный унижением царицы, клянется пора­зить любого, кто посмеет поднять руку на Ифигению — царю же придется ответить за свой обман. Ифигения умоляет жениха смирить свой гнев: никогда она не осудит горячо любимого отца и во всем по­корится его воле — конечно, он спас бы ее, если бы это было в его силах. Ахилл не может скрыть обиды: неужели отец, обрекающий ее на смерть, ей дороже того, кто выступил на ее защиту? Ифигения кротко возражает, что любимый ей дороже жизни: она бестрепетно встретила весть о скорой смерти, но едва не лишилась чувств, услы­шав ложный слух о его измене. Наверное, своей безмерной любовью к нему она и разгневала небеса. Эрифила, оставшись наедине с Дориной, клокочет от ярости. Как испугался за Ифигению бестрепетный Ахилл! Этого она сопернице никогда не простит, и тут все средства хороши: Агамемнон, судя по всему, не потерял надежды спасти дочь и хочет ослушаться богов — об этом кощунственном замысле нужно оповестить греков. Тем самым она не только отомстит за свою пору­ганную любовь, но и спасет Трою — Ахилл никогда больше не вста­нет под знамена царя. [587] Клитемнестра язвительно приветствует мужа — теперь ей извест­но, какую судьбу он уготовил дочери. Агамемнон понимает, что Аркас не сдержал слова. Ифигения нежно утешает отца: она не по­срамит своего рода и без страха подставит грудь под жертвенный клинок — ей страшно только за любимых, за мать и за жениха, ко­торые не хотят смириться с подобной жертвой. Клитемнестра объяв­ляет, что не отдаст дочь и будет сражаться за нее, как львица за свое дитя. Если Менелай жаждет обнять неверную жену, пусть платит соб­ственной кровью: у него тоже есть дочь — Гермиона. Мать уводит Ифигению, а в царский шатер врывается Ахилл. Он требует объясне­ний: до его ушей донесся странный, позорный слух — будто бы Ага­мемнон решился умертвить собственную дочь. Царь надменно отвечает, что не обязан Ахиллу отчетом и волен распоряжаться судь­бою дочери. За эту жертву Ахилл может винить и самого себя — разве не он больше всех рвался к стенам Трои? Юный герой в ярос­ти восклицает, что не желает и слышать о Трое, которая не сделала ему никакого зла — он дал обет верности Ифигении, а вовсе не Менелаю! Раздраженный Агамемнон уже готов обречь дочь на закла­ние — иначе люди могут подумать, будто он испугался Ахилла. Однако жалость берет верх над тщеславием: царь велит жене и доче­ри в строжайшей тайне покинуть Авлиду. Эрифила на мгновение ко­леблется, но ревность оказывается сильнее, и пленница принимает решение все рассказать Калхасу. Ифигения вновь в греческом лагере. Все пути для бегства закрыты. Отец запретил ей даже думать о женихе, но она мечтает увидеться с ним в последний раз. Является полный решимости Ахилл: он прика­зывает невесте следовать за ним — отныне она должна подчиняться мужу, а не отцу. Ифигения отказывается: гибель страшит ее меньше, чем бесчестье. Она клянется поразить себя собственной рукой — царская дочь не будет покорно ждать удара. Обезумевшая от горя Клитемнестра проклинает предавшую их Эрифилу — сама ночь не изрыгала более страшного чудовища! Ифигению уводят, и вскоре Клитемнестра слышит громовые раскаты — это Калхас проливает на алтаре кровь богов! Аркас прибегает с известием, что Ахилл прорвал­ся к жертвеннику со своими людьми и выставил вокруг Ифигении охрану — теперь жрецу к ней не подступиться. Агамемнон, не в силах смотреть на гибель дочери, закрыл лицо плащом. В любую се­кунду может начаться братоубийственная резня. Входит улисс, и Клитемнестра вскрикивает от ужаса — Ифигения мертва! улисс отвечает, что кровь на алтаре пролилась, но дочь ее жива. Когда все греческое войско уже готово было броситься на [538] Ахилла, жрец Калхас вдруг возгласил о новом знамении: на сей раз боги точно указали жертву — ту Ифигению, что была рождена Еле­ной от Тесея. Гонимая своей страшной судьбой, девушка прибыла в Авлиду под чужим именем — как рабыня и пленница Ахилла. Тогда воины опустили мечи: хоть многим было жаль царевну Эрифилу, все согласились с приговором. Но Калхас не сумел поразить дочь Елены: кинув на него презрительный взгляд, она сама пронзила свою грудь мечом. В тот же миг на алтаре показалась бессмертная Диана — явный знак того, что мольбы ахейцев достигли небес. Выслушав этот рассказ, Клитемнестра возносит горячую благодарность Ахиллу.
стр. 1 из 2
 1  2
А  Б  В  Г  Д  Е    Ж    З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  



Доска объявлений
Добавить объявление
Все объявления
Агрокарта Французская косметика Купить билет в дельфинарий Утеплення

voc.metromir.ru © 2004-2006
metromir:  metromir.ru  атлас мира  библиотека  игры  мобильный  недвижимость  новости  объявления  программы  рефераты  словари  справочники  ТВ-программа  ТЕКСТЫ ПЕСЕН  Флеш игры  Флеш карты метро мира